D-2

Всматриваться в измазанный экранчик ноутбука не очень удобно. Он тусклый, раздражающий, а ещё иногда по причине старости и быстрого нагревания заплывает рябью, такой приятно знакомой, что под аж меж лопаток тянет. В мокрую, ссутулившуюся, спину дует вентилятор, разгоняя дым от сигареты, тлеющей меж пальцев, заклеенных пластырем с утятами. За спиной, на матрасе, отсыпается после смены одна из страстей, укрытая одеялом только по пояс, лёжа на животе и крепко обнимая подушку, потому что в полудрёме рука не нащупала рядом худощавого омежьего тела. За окном приятная рассветная серость, ещё дремлющий, на деле никогда, город, точнее один из не самых благополучных районов. За стеной давно угомонились ругавшиеся полночи соседи, снизу, видимо, до усталости и в усладу натрахались и тоже утихли. Юнги такая жизнь нравится. Он её выбрал сам, оставив роскошь, прилюбившуюся семье Мин с давних пор, своему брату-близнецу, не вылезающему из дорогих костюмов, пятизвёздочных ресторанов и своего горячо обожаемого пентхауса, в то время как сам омега жил в корейском квартале пятого района, разъезжал на любимом красном форд мустанг в стиле ретро, питался в местных забегайловках и довольствовался этим. Неугомонная натура вечно гнала Юнги от всего, что присуще его семье, хоть многое он унёс в характере: гордость, надменность, эгоизм. А так же понимание, как себе зарабатывать на жизнь. И потому он почти что делил с братом семейное дело. Семья Мин на ровне с семьями Ким и Чон занималась сбытом наркотиков и оружия. Юнги интересовало только первое, второе же лишь с эстетической и потребительской стороны. И если при отце братья ещё хоть как-то держались, как семья, то после его смерти не подпускали друг друга на расстоянии пяти шагов и вытянутых рук, в которых всегда были зажаты пистолеты. Между ними появилось куда больше различий, особенно во внешности. Юнги схлопотал от брата шрам на лице, который ни капли не портил омегу, даже, наоборот, придавал ему какую-то изюминку, превратив в настоящего наркоторговца. В любимом квартале Юнги чувствовал себя королём, не шугался громил, которые наводнили улицы, не отказывал себе ни в чем, ходил с гордо поднятой головой и всегда не один. Его страсть с красными, как кровь, волосами всегда была рядом. И Мину это грело прогнившую, чёрную, душонку, которую ни разу не саднило от угрызений совести, которую он явно продал ради такой шикарной жизни ещё до рождения. — Эй. Хриплое за спиной, скрип матраса и шорох постельного белья. Юнги оборачивается, чтобы увидеть впалую грудь и спину полумесяцем, сонные глаза и взъерошенные волосы. — Без меня не спится? — Мин хмыкает и тушит сигарету, дотлевшую до горького, помятого губами, зубами, фильтра. — Можно и так сказать. — Сейчас, Хо, — обещает омега, зарываясь в роскошные, пышные, волосы пальцами, и убирая назад, немного откидывая голову. — Тебе обязательно сейчас читать эти уёбищные новости? — Хосок вздыхает и покидает нагретое место, совсем не стыдясь наготы. Юнги засматривается, прикусив изнутри щёку, потому что это тело одна из его слабостей. Потому что оно такое желанное, даже после ебучего сакс-марафона на всю ночь, когда на утро всё ломит и приятно тянет, когда, надев то, что под руку попалось, можно и нужно выйти в аптеку за тестом, потому что Хосок презервативы не признаёт, а Мин не спешит обзаводиться полноценной семьёй. Когда дома за чашкой кофе можно расслабиться, потому что результат снова отрицателен, но любимый альфа всё так же рядом, разделяет позицию, сам не спешит думать о семье, иногда уезжая в своих семейных делах, иногда даже беря своего омегу с собой, потому что у них нет друг от друга тайн. — Ты же можешь их почитать после того как выспишься, — говорит Хосок, обнимая за плечи и целуя в шею, нагибаясь. Он нежный, пахнет одеколоном, от которого голова кругом. Он горячо выдыхает, заставляя покрываться мурашками и вздрагивать, чувствуя как в домашних, лёгких, шортах становится тесно. — Хо, я же сказал. Сейчас, — мурлычет Мин, потому что сопротивляться таким касаниям нет сил, и он откидывает голову назад, упираясь в плоский живот макушкой, прикрывает глаза, расслабляется. — У тебя на сегодня есть дела? — Хосок продолжает целовать, гладить. — Есть. Одно дело. Точнее, деловая встреча, — язык во рту неохотно ворочается. Омега елозит на месте, но сдерживается, чтобы не потянуться руками к паху. — Какое? — Встреча с Юнхёком. — Вот сукин сын. Юнги хмыкает, позволяет альфе подхватить себя на руки и отнести в сторону матраса, аккуратно уложить на спину и нависнуть сверху, позволяет целовать везде, прикусывать бледную кожу со шрамами, вдыхать запах табака и пота, хватается за мгновенно взмокшую спину с так же, как и у самого, выступающими позвонками, развозить влагу по коже, на контрасте с молочной выглядящей карамельной. — Я поеду с тобой, — упрямо шепчет Хосок, прикусывая кожу на тазовых косточках, а Юнги просто таки подкидывает, он выпускает смелый, сладкий, стон, зажмуриваясь, потому что чёртов альфа знает, что там одно из чувствительных мест на хрупком теле. — Я не хочу, чтобы твой брат внезапно тебя втихаря замочил там. — Не стоит, — Мин зарывается в волосы цвета крови, оттягивает назад, сжимает. — Он быстрее меня угрохает, если я приеду с тобой. — У вас договор? — Хосок рукой под резинку шорт лезет, наливающийся член сжимает, в глаза смотрит. — Да. Юнги выгибается, голову то запрокидывает, то вертит по сторонам, губы кукольные свои кусает. — Блять, Хо, делай что-то уже, — омега хнычет, его ресницы подрагивают, и даже со шрамом Мин выглядел сейчас так нежно и трепетно. — А что ты хочешь, чтобы я сделал? О, Юнги много чего хочет, но конкретно сейчас: — Выеби уже меня, — потому что нутро разрывает от желаний, ощущений, от сладостного предвкушения любых действий, тело выламывает, словно от нехватки дозы. Мин не понаслышке знает, что это такое, когда так хочется дозы. А Хосок больше не тянет. Приступает к активным действиям, потому что мучать-то он умеет, но сейчас, когда Юнги светит встреча с братом, хочется дать ему всё. Альфа никогда не знает, увидит ли своё ненаглядное сокровище после Юнхёка целым или вообще живым. И потому он сейчас честно надрачивает, склоняется, живот целует. Юнги ведёт. Юнги почти блять паяет. Он к ласкам Хосока приучен давно, у него они в крови, в костях, в костном мозге метастазами, они как рак в последней стадии, который убивает медленно, но приятно. А Юнги и не против. Ему это надо. И он стонет, толкается в руку, просит ещё, зная, что всё равно получит это.

***

— Мог бы и без следов, — беззлобно цокает языком омега, поправляя чёрную футболку под гавайской рубашкой. Хосок пожимает плечами, наслаждаясь приготовленным кофе и посматривает на Юнги. Его не хочется отпускать, одного так точно. Его дома бы оставить, самому к Юнхёку поехать, но это всё-таки дела семейные, и у братьев договор. Юнги не боится. Никогда не боялся Юнхёка. Ни в детстве, ни в юности, ни сейчас, когда они оба короли в своих мирах. Юнги гордо проводит пальцем по шраму, который никогда не ненавидел. — Жди меня с баблом, Хо. Мы охуенно погуляем сегодня. Хосок будет ждать. До скрипа, до поджимающихся пальцев на ногах, до желания опрокинуть снова на матрас и вытрахать жестко, выплёскивая все эмоции, которые накопились за время ожидания. Юнги будет не против. Он с радостью, вот только за своим махнёт туда и обратно. — Я возьму малышку, — говорит омега, подмигивая с порога. Хосок схватывается с места и почти бежит следом, попутно поправляя немного сползшие домашние спортивки. Он проводит, он поцелует в губы, так смачно, чтобы запомнилось, он будет смотреть вслед, пока красный форд мустанг не исчезнет с виду. И форд заворачивает за угол. Хосок закуривает сигарету и возвращается в дом медленно. У него немного кофе в чашке и лапша быстрого приготовления в холодильнике, а ещё сердце не на месте. Оно с Юнги уехало, украдкой, за грудину пробравшись. Потому что так нужно. Оно альфу не спрашивало. Ни новости, ни музыка, ни серия нового сериала не отвлекают, потому что самое главное снова рискует ради своеобразной роскоши. У Юнги, кажется ему, под контролем всё: тело, мысли, эмоции, вся ситуация. Он останавливается у ресторана Borgata, слишком нетипичного даже для огромного центра города. Красный форд мустанг нагло выделяется среди других машин, привлекает внимание, зависть, прицелы камер телефонов. У входа охрана не шмонает, кланяется, но омега замечает презрение в глазах верзил. так было всегда. Так смотрели все. Отец, брат, окружение. Ведь что омега делает в таком опасном бизнесе? Его удел семейный очаг создавать и хранить, детей растить и исполнять супружеские обязанности, а не торговать наркотой и жизнью рисковать. В зале людей совсем нет, от чего помещение кажется просто бескрайним. Всё выдержанно в белом, мраморном, позолоченном и цвете хорошего красного вина. Ненавязчивая музыка лилась из колонок, чертовски знакомая, она всегда звучала в доме семьи Мин, как в обычный день, так и на важным приёмах. Двое охранников в дорогих костюмах, исполняющих больше отпугивающую функцию поклонились так же, как и те двое у входа. Юнхёк сидел за столом у панорамного окна, закинув ногу на ногу и попивал любимое вино из шикарного хрустального фужера, посматривая на брата, тонкие губы, которые он унаследовал от отца, тянулись в усмешке. — Садись. Чего как не родной-то? — альфа указывает на стул напротив. — Мог бы и поприличнее одеться, всё-таки встреча деловая. — Ты меня позвал мой стиль обсудить? — Юнги за словом в карман не лезет, не с этим человеком, но садится на предложенное место. В мгновение ока у столика оказывается парнишка лет восемнадцати в форме официанта. — Айс-латте и пепельницу, — омега не смотрит на работника. Только на Юнхёка. Не замечает как тот так же молниеносно убирается исполнять закал. — Айс-латте, реально? Из всего шикарного ассортимента? — Нахера ты меня позвал, Юнхёк-а? — Юнги откидывается на спинку стула и тоже закидывает ногу на ногу. — Чего хочешь? — У нас есть некие неприятности в торговле наркотой, — альфа вздыхает непривычно тяжело, показывая всем видом некую обречённость, которая ему вообще-то не присуща. Юнги хмыкает и достает сигарету, потому что пепельница и айс-латте уже перед ним на столе. — И каким хуем тут я? Ты же тоже торгуешь дрянью. — Моя основа оружие, а с наркотой у нас ты на «ты». — И ты хочешь, чтобы я помог? Неужели этот день настал? Сам Мин Юнхёк обратился к своему братцу за помощью. Здесь какой-то подвох? — Не выноси мне мозг и всё узнаешь. — Я ещё не выносил, а если сделаю, то один раз. Пистолетом. — Эй, говнюк, ты с нашим боссом разговариваешь, — один из охранников топнул ногой, сделав полушаг вперёд, рука его легла на кобуру, где хранился пистолет. Юнги метнул на верзилу холодный, острый взгляд, подняв левую бровь. — Заткнись, — внезапно хрипнул Юнхёк, — ты говоришь с моим братом. Громила извинился, поклонившись, но не перед омегой, а перед альфой. — Извини, он новичок. Ещё не знает ничего. — Плохо своих псов обучаешь. — У тебя их нет вообще. Как ты ещё живым ходишь? — Ну у меня нет псов, но есть тот, кто готов меня охранять двадцать четыре на семь. — Ты всё ещё крутишься с этим из Чонов? — Давай вернёмся к разговору. Что от меня тредбуется? — Уладить вопрос с Таном. Я знаю, что вы мутите своё, и тебя он послушает. — У тебя проблемы с ним? Он же тихоня, — Юнги хмыкает, отпивая свой айс-латте. — Блять, — Юнхёк потирает лицо, — да, у меня с ним тёрки. Потому что я заказал хорошую дурь, а он мне припёр хуй пойми что, говоря, что всё лучшее тебе. Сколько ты ему платишь? Омега снова хмыкнул, полуобнажив ряд маленьких, белоснежных зубов, вдавил сигарету в дно пепельницы и выдохнул, посмотрев в сторону окна, за которым в лучах дневного солнца купался город. Хотелось обратно в свои трущобы. Хотелось к Хосоку, на него, под него, к нему. Просто домой. — Я плачу за дурь столько, сколько сам бы отдавал, но я не приплачиваю самому Тану за то, что он мне помогает. Я покупаю товар, а не человека. — Сколько? Десять тысяч? Сто? Двести? Миллион? — Есть ведь выход. Юнхёк поднял брови. — Ты платишь мне, а я достаю тебе дурь. Ту самую, которую ты хочешь. С Таном вы не сработаетесь, но если этим займусь я, то и он и я, и ты получим желаемое. — Ты типа на меня поработать решил? Юнги пожимает плечами и делает снова глоток, и достает сигарету. — А хули мне? Это же мой заработок — дурь поставлять. Все в выграше, братишка. Хитрость всегда была с Юнги. С самого рождения. Он всегда ловко выкручивал всё в свою пользу, при этом не обделяя других, чем не мог похвастаться Юнхёк. — Сколько ты хочешь? — на стол с глухим стуком опустился кейс. Альфа открыл его с лёгкостью. — Этого хватит? Сколько я получу дури за это, чтобы закрыть все погрешности поставки? — Помни, ты покупаешь дурь, Юнхёк. Выход из ресторана с кейсом, полным денег — это именно то, что представлял себе Юнги, целуясь с Хосоком у машины, едя только на встречу. Это маленькая победа. Это то, что нужно было всем. Омега садится в машину и заводит мотор в предвкушении возвращения домой. Он будет туда лететь, наплевав на правила. Он щурится от солнца, но упрямо не надевает очки, он слушает музыку, даже не раздражаясь от помех, которые перебивают треки, заворачивает к дому и ускоряется, почти что влетая во двор. Он оставляет машину, не заводя в гараж и врывается в дом, почти открывая дверь с ноги, как иногда действительно и делал. Он честно обещает себе и брату поговорить с Таном, уладить вопрос, ведь ему заплатили уже за товар. Он оставляет кейс с деньгами у стены, у едва ли не настежь открытой двери и сразу врезается в Хосока, изводившего себя ожиданием. Он врезается в нетерпеливые губы, в горячее, гибкое, тело. В запах кофе и сигарет, в запах геля для душа и одеколона. Омега растворяется в этом, как в кислоте. Потому что нужно, потому что можно, потому что хочется. Чужие руки требовательно снимают рубашку, футболку, сразу к джинсам переходят. Губы губ не касаются, а сразу шеи, зубы смыкаются на тонкой, бледной коже, оставляют след, который через несколько минут сойдёт, после чего таких следов будет много. Юнги тает, у него ноги подкашиваются, и потому: — Отнеси меня. — И Хосок подхватывает на руки голого, жаждущего Мина, она заваливается на матрас, нависает сверху, одной рукой зарываясь в смоль шелковистых волос, он поцелуями дальше спускается, он мычит от удовольствия. И чувствует запах. У Юнги нет течки, но рядом с альфой он всегда пахнет, кружит голову, пробуждает опасного зверя. Он ставит его на колени, а потом опускается напротив, и они на равных. Потому омега позволяет себе пару укусов в плечо и шею. Хосок ему позволяет, наслаждаясь легкой толикой боли. Наслаждается, вводя по одному пальцу, хоть надобности в этом нет, ведь Юнги хорошо растянут всегда. Он смотрит как мило по привычке морщится нос, как закатываются глаза, как влажно блестят приоткрытые губы, которые требовательно шелестят: — Быстрее уже. Выеби. Потому что в такие моменты Юнги такой беспомощный, в разы более чувствительный. Он притягивает к себе, обнимая за поясницу, он целует в губы, пока Хосок, размазав слюну вместе с выступившей естественной смазкой, медленно проталкивается внутрь, он выгибается и тихо, протяжно, стонет, насаживаясь самостоятельно. В лучах солнца тела блестят от капелек пота. Тела похожие на переплетающихся змей. Тела, поедаемые невероятной жаждой. Тела, которым всегда мало. Хосок вдалбливается уже с рыком, войдя в раж, во вкус, делая немного больно, одной рукой придушивая, второй упираясь в матрас, пока Юнги обхватив альфу ногами за талию, продолжает насаживаться. Стоны, причмокивания, шлепки влажной кожи. У Юнги почти нет сил стонать. Хосок его который раз переворачивает, душу вытрахивая, сучкой называя грязной, целуя развратно, глубоко и мокро, не давая к себе прикоснуться. — Ты кончишь только от моего члена. — И Юнги кивает слабо, глаза закатывает, потому что понимает, будет так, как сказал альфа. И когда оба достигают оргазма, когда оба дрожат, прижимаются другу к другу, когда Хосок закуривает первым, разделяя сигарету с Юнги, когда сам Мин находит силы встать и пройтись на кухню за стаканом воды, почему-то обоим хочется тупо улыбаться. Альфе — потому что его омега вернулся живым, без единой царапины, с деньгами, потому что не рвало душу ничего, кроме сраного ожидания. Омеге — потому что он снова рядом с самым бесценным, потому что можно зарыться в копну красных волос, впиться в губы желанные. А обоим — потому что в своем мирке трущоб они король и королева. И не дай бог кто-то королеву обидит.