Часть единственная
12 июня 2023 г., 10:25
Deine Gewalt ist nur ein stummer Schrei nach Liebe Deine Springerstiefel sehnen sich nach Zärtlichkeit
Du hast nie gelernt, dich zu artikulieren
Und deine Eltern hatten niemals für dich Zeit
Die Ärzte — Schrei nach Liebe
— Картой или наличными? — Наличными, — с заминкой ответила Эрдоль и полезла в карман. Оттуда она выудила две бледно-бордовые бумажки и несколько медных монет. Кассир посмотрела на руку женщины, а потом пристально оглядела всю покупательницу. Эрдоль молча запихивала покупки в «маечку». Проклятый город, проклятые русы, проклятое задание… проклятая жизнь. Ирбит Вёснева ненавидела всей душой. Можно не любить Ингрию за запах воды, рыбы и гнили, за то, что каждый ингр каждую секунду своей жизни считает себя особенным и требует к себе особенного же отношения. Можно не любить Словеречи за всепроникающие жару и любопытство местных. Можно не любить Мурман и Йер-на-Мер — за холодный приём. Наконец, можно не любить Московию — забытый Богом край. Но от Белого моря до Чермного везде жили люди — добрые и злые, улыбчивые и хмурые, словоохотливые и молчуны… В Ирбите людей не было. Ещё при въезде в Ирбит, когда русы проверяли моторен и саму Эрдоль на наличие запрещёнки, альчемистрин поразилась характерам Людей-за-Стеной — все они были словно алиманские заводные куклы. «Счастливого пути, Эрдоль Камшотовна», — улыбнулся ртом мальчик в зелёной форме и проводил третьемирку неживыми синими глазами. Эрдоль нехотя передёрнула плечами и дала газу… Этот неприятный контраст выражения лица и выражения глаз был в Ирбите повсюду. Русы хмурили брови, морщили носы, растягивали в улыбке губы — но выражение глаз оставалось неизменным. Отовсюду альчемистрин чувствовала ледяной холод полнейшего равнодушия. Поначалу Вёснева пробовала злиться и вывести русов хоть на какие-то эмоции — женщина подрезала на дорогах, ругалась в магазинах и центре «Мои документы», где каждый прибывший в Ирбит третьемирец должен был оформить регистрацию. Эрдоль кричала до хрипа, размазывая по лицу злые бессильные слёзы, и не могла взять себя в руки, русы смотрели на дебоширку с той же ледяной вежливостью и без слов вызывали полицию. После очередного скандала, когда Вёсневой выписали штраф за нарушение общественного порядка и пригрозили депортацией в 24 часа, альчемистрин сломалась. Даже в патовой ситуации жители Ирбита оставались омерзительно невозмутимыми. Не лучше дело обстояло и в местных шалманах. Когда Эрдоль пришла в ночной клуб, от души набралась местных коктейлей и в порыве душераздирающего веселья встала на стойке на руки, никто не захохотал и не присоединился к проказе — люди только навели на хулиганящую третьемирку смартфоны. Смартфоны… Эта деталь цивилизации заслужила у Эрдоль особую ненависть. «С волками жить — по-волчьи выть», — решила альчемистрин и купила себе смартфон. В Руснете русы вели себя как паяцы — и их глаза оставались такими же мёртвыми. Эрдоль без интереса листала ленту и продолжала ненавидеть последний город Второго Мира. «Неужели все до Смерти так жили», — третьемирка выключила гаджет и перевела взгляд со смартфона на окно, где уже загорались огни многоэтажек. Закат почти растаял, но на бледно-зелёном небе не было видно Чигирь. У дорог начали зажигаться оранжевые фонари, изливали тёплый янтарный свет витрины кафе — и Эрдоль неприятно изумилась: небо в Ирбите было тёмно-красным. «Неужели все до смерти так жили — не видя звёзд, Луны и себя…» — наконец-то оформила мысль «убийца гоблинов» и принялась собираться на задание. Ничего нового не давали, всё как обычно — прибыть на место, забрать, убрать, прибыть на место, — но Эрдоль почему-то тянула время. Как законопослушная гражданка Третьего Мира сняла квартиру, оформила регистрацию, гуляла по городу, шаталась по моллам и клубам и словно не планировала ни работать, ни уезжать. Ирбит манил и отталкивал своим равнодушием, которое альчемистрин стремилась понять — и не могла. На третий день пребывания в Городе-за-Стеной женщина шла из магазина через детскую площадку. На турниках — русы хвастались здоровым образом жизни — барахталось несколько мальчиков лет десяти. Одетые в одинаковые футболки и джинсы, с выкрашенный в синий и зелёный волосами, парнишки неловко пытались подтянуться, но мягкие, до голубизны белые руки соскальзывали. Мальчишки шлёпались в песок и снова штурмовали турник. Голубые, серые и синие глаза горели третьемирским азартом. Эрдоль отставила пакет с кефиром и помидорами и тут же познакомилась с пацанятами — русов звали Матвей, Игнатий и Фока. «Эрдоль», — с удовольствием представилась лейтенант, беззвучно запрыгнула на турник, подтянулась и несколько раз перевернулась на перекладине. Огонь в глазах маленьких русов мгновенно потух. Матвей, Игнатий и Фока как по команде вытащили из карманов смартфоны и направили камеры на стоящую на одной руке женщину. Эрдоль сделала сальто, подобрала пакет и ушла не попрощавшись. Настроения не было. — И чем занимается наша общая знакомая? Рифейка ответила не сразу. Гоблиница когтями выудила из сахарницы кубик и аккуратно водрузила его на самую вершину пирамидки. — Хернёй страдает. Мается. Утром в магазин ходила, с малышнёй на турниках вертелась, — гоблиница принялась играть ложечкой. Руки заметно дрожали. — И всё? А что-нибудь для взрослых? — Не знаю, Пал Михалыч. — А кто знать будет, Наебулина? — Набиуллина… Рифейка зажмурилась и вжалась в кресло. Ей хотелось, чтобы ничего этого не было: ни Ирбита, ни залитой беззаботным летним солнцем террасы кафе, ни тремора рук, ни колющей шершавости под языком. — Нина, ну ты же большая девочка, должна понимать… — Пал Михалыч сменил гнев на милость, но рифейка не стремилась открывать глаза. Хотелось сжаться ещё больше, превратиться в чайную ложечку, в кусочек сахару, в крошку, в пылинку, в комара, улететь из Ирбита, раствориться, исчезнуть без следа — только бы ничего этого никогда не было. Ни Города-за-Стеной, ни Павла Михайловича, ни белого порошка, ни самой Нины Батуллаевны Набиуллиной. Трудно быть рифейкой в Третьем Мире, трудно быть рифейкой в Ирбите — но быть приёмной дочерью популярных блогеров ещё тяжелее. Нина улыбалась сколько себя помнила. Улыбалась, когда действительно была рада, улыбалась, когда хотелось плакать, улыбалась, когда болели живот или голова, улыбалась даже во сне — не во все зубы, боже упаси, а так, чтобы были видны только самые кончики клыков — это мило. Родители — красивые бесчеловечной красотой рус и руска — улыбались тоже — во весь рот, во все голубые от белизны ненастоящие зубы. Камеры были включены постоянно — мы проснулись, мы почистили зубы, мы позавтракали, мы идём в школу, мы счастливая семья, а как дела у вас, дорогие подписчики? Нина научилась даже спать на камеру — красиво подрагивая ухом — русов это умиляет. Лайки и деньги сыпались как из рога изобилия. Семью Штерн любил весь Руснет — синеглазая кудрявая мама, накачанный как нэландский гоблин папа, двое собственных деток — конечно, мальчик и девочка — и троица приёмышей: серебряноглазый голубокожий алиманчик всегда в чёрных очках (бедная деточка слепнет от солнца!), толстенький тролльчонок-кудряшка и прелесть какая крошка-гоблиница. От нэландского гоблинёнка и дракончика в своё время разумно отказались… В туалете Нина стаскивала с лица улыбку и пыталась думать своей головой. Конечно, её никто и никогда не любил и всё всегда было понарошку. Конечно, у неё есть настоящие родители — рифейские гоблины; наверное, её папа Батулла Набиуллин был очень бедный, если отдал девочку русам. Зато у него были свобода и кони — про коней Нина вычитала в Руснете. Без коня Нина обошлась бы запросто, а вот свободы очень хотелось. Свобода — это делать всё по-настоящему: улыбаться, когда хочется, плакать, когда плачется, злиться — и делать всё это без камеры. Каждый раз защёлкивая шпингалет в сортире и присаживаясь на фаянсовый трон, Нина обещала себе, что когда-нибудь станет свободной. Свобода случилась в 16 лет. Нина, как всегда в прямом эфире, распаковывала прелестную коробочку, где лежали ключи от квартиры, и вдруг, не снимая улыбки с лица, начала говорить совсем не то, что должна была: она ненавидит Ирбит и русов, ненавидит Штернов, ненавидит постоянное враньё, ненавидит улыбаться и в гробу она видала всю свою жизнь. Эфир тут же прервали и вызвали неотложку. Нина, сжимая в кулаке ключи от собственной квартиры, дала погрузить себя в карету скорой помощи и отвезти в больницу. В палате Нина первый раз в жизни прекратила улыбаться публично. Через три месяца Нину отпустили на все четыре стороны. Это была свобода. Штерны расторгли договор усыновления, но в качестве отступных всё же оставили подаренную квартиру — Нина могла делать что хотела. И впервые в жизни не знала — что. Жить без сценария оказалось гораздо сложнее, чем девушка себе представляла. Да, можно было не давить лыбу каждую секунду и не ржать от каждого пустяка, но где теперь брать деньги, которые раньше появлялись на карточке будто по мановению волшебной палочки… Нина плакала и вкладывала в непрекращающиеся слёзы всю свою душу — где взять денег на еду и ЖКУ… Однажды, на последние деньги оплатив счета и поужинав лапшой быстрого приготовления, Нина позвонила по объявлению в бесплатной газете. Опыт работы не требовался, возраст был не важен, нужно было только доставлять посылки. Девушка исправно развозила свёрточки по всему Ирбиту, пока однажды коллега не предложил ей расслабиться после работы. Мужчина открыл свёрточек и втёр Нине в дёсна блестящий белый порошок. Впервые в жизни Нина улыбалась без чьей-либо указки. Павел Михайлович Коршунов не был зверем и деспотом — он был деловым человеком и любил порядок. Деловые партнёры даже слегка подтрунивали над господином Коршуновым — не было ли у него в роду алиманцев. Алиманцев не было. Просто хотелось жить хорошо. На войне, смерти и бессмертии умные люди делают деньги — эту мысль Павел Михайлович в своё время вынес с философского факультета Ирбитского университета, продал доставшуюся от бабки с дедом квартиру и открыл своё похоронное бюро. Вскоре к бюро присовокупился личный крематорий. Как поднять бабла на Мединской войне, Павел Михайлович так и не придумал — умные люди в разборки гоблинов и драконов не лезут, а вот на желании жить вечно уже можно сыграть. Так и появился «единорог» — искрящийся на свету полупрозрачный белый порошок, в малых дозах вызывающий небывалую эйфорию, а при длительном употреблении — головные боли, сухость во рту, ухудшение памяти, тремор рук и затяжную депрессию. «Единорог» распространялся через третьемирские аптеки как лекарство от всех болезней и путь к бессмертию. Стоил философский камень нового времени недёшево, но желающих было хоть отбавляй. Алхимики смеялись — и щедрой щепотью сыпали под язык радужные кристаллики, доктора сомневались — и втирали «единорог» в дёсны, любители весели-травы и супа из мухоморов запихивали в носы добрые понюшки блестящей отравы и хохотали до упаду. В Городе-за-Стеной Павел Михайлович щурил умные ледяные глаза, проводил холёной рукой по серебристому виску и сыто улыбался настоящими длинными жёлтыми зубами. Павел Михайлович не учёл лишь одного — не все в Третьем Мире были дураками. Довольно быстро алиманские и нэландские химики поняли, что могут получать «единорог» сами, а не покупать его втридорога в тридевятом царстве. Требовалась только формула — которую запросто добудут «убийцы гоблинов» — и заодно отправят в мир иной её автора, на всякий случай, чтобы не мутил воду. Над «убийцами гоблинов» Павел Михайлович откровенно посмеивался — послать в Ирбит здоровую конопатую бабу — ну это же додуматься надо, ещё бы нэландского гоблина на это подрядили, смех, да и только. «Заказ» быстро навёл справки о своём «исполнителе» и вызвал Нину — дело, казалось, было на мази. — Наша общая знакомая очень любит гоблинов. О вкусах, конечно, не спорят, но… Познакомься с ней как-нибудь, обольсти, вотрись в доверие, потом капнешь вот этого в кофе или пиво, что она там пьёт… А дальше ребята как-нибудь сами. Таких, как она, нигде не хватятся, — Павел Михайлович поставил на стол перед Ниной рыжий аптечный пузырёк. — А сразу ребят никак?.. — без всякой надежды подала голос гоблиница. — Никак, Ниночка, никак. Ты у меня живёшь на всём готовом как сыр в масле, а «единорога» уже снюхала на три свои квартиры. Так дела не делаются. Поможешь мне разобраться с этой третьемирской стервой — на всё глаза закрою, слово чести. А нет… Нинок, ты мне сама в прошлом месяце дарственную подмахнула на свои хоромы. Если что — организуем тебе сердечный приступ. Нина молча спрятала пузырёк в карман тренча. — Хорошего дня, Павел Михайлович… «Дура лопоухая», — еле слышно произнёс мужчина, левое ухо рифейки вздрогнуло. Из офиса Corschunoff Нина выходила на чужих ногах. Ледяные ходящие ходуном пальцы сжимали заветную стекляшку. В какой-то момент девушка даже решила вернуться в контору и опорожнить пузырёк прямо на ресепшене, тем самым испортив Павлу Михайловичу день и репутацию, но передумала — этот выпутается, а она будет совсем-совсем мёртвая. Умеющая изображать на камеру экзальтированную радость в любой ситуации, Нина совершенно не разбиралась в людях и фатально не умела врать. Нравиться через экран смартфона это одно, нравиться офлайн — совсем другое. В реальной жизни Нина не нравилась никому. Без сценария, хорошо поставленного света и фильтра кавайная сюсюкающая рифейская малышка превращалась в крохотную сутулую лопоухую гоблиницу, будто для смеха наряженную в руские шмотки. Модная шапочка бини глупо топорщилась на ушах, кроп-топ прикрывал полное отсутствие груди, а ультратрендовые брюки-карго сидели на коротких кривых ножках как мешок из-под картошки. Нина выглядела так, будто раздела огородное пугало. На улицах и в метро люди не замечали полутораметровую рифейку, а бариста и продавцы вообще смотрели сквозь девушку. Няшная Нина Штерн существовала только в Руснете. С трудом купив кофе — печенька-смайлик в подарок, Нина решила идти проулками в парк — на свежем воздухе думается лучше. Старательно выгрызая из печенья Пакмана, девушка не заметила вынырнувший из-за угла моторен. Завизжали тормоза — и досиня-чёрный бампер боднул гоблиницу прямо в висок. Нина упала и разлила кофе прямо на бежевый тренч. Внутри тренча разбилась на мелкие апельсиновые осколки сатанинская склянка. Нина открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Слишком пустая и оттого просторная комната, дешёвые бежевые обои, жалюзи на окнах, «плазма» на стене. Посуточные апартаменты… Девушка схватилась за голову и нащупала под пальцами повязку. Тут гоблиницу будто пронзило — она же совершенно голая! Одежды нигде не было видно. Нина привычно пошарила рядом с подушкой — смартфона тоже не было! Крик застрял в горле. Болящая резко выпрямилась — и её тут же стошнило в оставленный рядом с диваном пластиковый тазик. Нина медленно легла обратно на подушки, натянула одеяло на уши и беззвучно заплакала. Третьемирская киллерша оказалась гораздо страшнее Коршунова — она оставила тазик на случай дурноты. …Нина не знала, как долго она болела. Сотрясение оказалось довольно сильным, а абстинентный синдром, вызванный отсутствием «единорога», здоровья не прибавлял. Девушка просыпалась и снова засыпала. Поначалу было тяжело даже просто открыть глаза — голову будто разрывало изнутри. Нина хватала таз, как утопающий соломинку, утирала горькие вязкие слюни, непрошенные слёзы и снова пряталась под одеяло. Голову сжимали невидимые тиски, глаза, казалось, вот-вот вытекут, во рту была наждачная бумага, ладоней и ступней гоблиница не чувствовала. Третьемирка молча приносила воды в кружке с глупеньким авокадо, Нина пялилась на руку в крупных коричневых веснушках и мелких белых рубцах. Воистину это была рука Господа!.. Потом стало лучше — острая боль сменилась обыкновенной слабостью от голода, языку вернулась чувствительность, и Нина ясно ощутила, что готова проглотить слона — целиком, вместе с ушами и хоботом. Третьемирка будто услышала её мысли и принесла огромную миску зеленовато-коричневого холодного супа. Выглядело кушанье крайне неаппетитно, но гоблинице было всё равно. Выздоравливающая поудобнее устроилась на подушках и принялась уничтожать жидкое крошево. Третьемирка присела на краешек дивана. — Как себя чувствуешь? Она говорила на английском со страшным акцентом: «р» и «л» почти не различались, «л» превращалось в «в», «в» в «у», «с» порой произносилось как «ш», а фразы говорились так мягко и округло, будто женщина собиралась петь. — Нормально… — Нина жадно хватала ложку за ложкой и не могла остановиться. Залитый квасом и кефиром винегрет смотрелся омерзительно, но сил прибавлял необыкновенно. В голове наконец-то настала полная ясность. — А что это такое? — ирбитка кивнула на почти пустую миску. — Okroshka. Суп для пьяниц и выздоравливающих. — Оклощка… — Нет. Окрошка! Окр-р-р-р-рошка! — Окр-р-р-р-р-р-рош-ш-ш-ш-шка! — повторила за третьемиркой Нина и облегчённо расхохоталась. Выглядела женщина почти совсем как человек. Девушка с любопытством разглядывала живописно торчащие во все стороны русые с проседью вихры, две прядки доходящей до подбородка чёлки, острые пятнистые от веснушек скулы, тонкий несколько длинноватый нос с хищным кончиком и вздорные пухлые губы. Одета третьемирка была в обычную рускую футболку и такие же, как у самой Нины, брюки-карго. Футболка была явно мала — надпись No resistance Go existence на груди здорово растягивалась. — Дай-ка посмотрю… — женщина подсела совсем близко и бесцеремонно схватила Нину за голову. Глаза третьемирки, густо и неровно обведённые чёрным карандашом, были не встречающегося в природе лимонно-зелёного цвета и будто светились изнутри. «Линзы, наверное», — думала девушка и смотрела в глаза своей визави как заворожённая. Чуткий нос гоблиницы улавливал исходивший от женщины горьковатый травяной запах, к запаху травы примешивался запах горячего металла. — Ну вот и всё, только шрам останется… — А я вот ещё хочу… — договорить Нина не успела. Женщина без усилия взяла девушку на руки, ирбитка только ахнула и обняла киллершу за пёструю шею. Её тело, на первый взгляд кажущееся мягким и пухлым, оказалось будто выточенным из дерева. Нина чувствовала, как под тканью ходят по-мужски крепкие мышцы. Девушка зажмурилась и прижалась почти здоровым виском к острой ключице. В горле и желудке защекотало от страха и восторга, Нина будто неслась на американских горках в глубокую, но нестрашную пропасть. Женщина нежно опустила костлявую ношу в ванну и включила воду. — Меня зовут Нина, — наконец отмерла девушка. — Эрдоль. Эрдоль — как «нефть»… Я из Третьего Мира… Закончишь — крикнешь, я тебе полотенце принесу, сама не вставай, а то упадёшь, снова балду рассадишь. Что делать дальше, Нина не представляла. После купания новая знакомая вернула ей постиранную одежду и смартфон — включаться разбитый гаджет не хотел. Пал Михалыч, наверное, уже перевернул вверх дном весь Ирбит. Идти было некуда, незачем — да уже и не хотелось. Всё равно Нины Набиуллиной никогда не было. Пожалуй, стоит рассказать этой самой Эрдоль всё как есть, а она что-нибудь придумает. Такие всегда придумывают. Нина елозила когтем по разбитому экрану и вдохновенно жалела себя — хорошо быть третьемиркой, хорошо быть самостоятельной, эта Эрдоль, наверное, никогда в такую жопу не попадала, а если и попадала, то всегда разруливала, хорошо разруливать, когда физуха как у мужика и вообще… Надо было срочно завести светскую беседу и понравиться, но Нина отчего-то не могла. Третьемирка стояла, склонившись над маленьким столиком, и безмятежно рубила мясо к ужину. Длинная прядка из чёлки выбилась из-за уха и лезла прямо в рот. — А у тебя есть родители? — вдруг спросила женщина. — Нету, — правдиво соврала Нина и вдруг почувствовала колоссальное облегчение. — Твой Коршун, конечно, умный мужик, а только самого главного не учёл — я алхимик. Стук ножа прекратился, Нина подняла глаза от сломанного смартфона и встретилась взглядом с Эрдоль. В сиреневой полутьме наступающей летней ночи между пальцами женщины высверкнулись свежие зелёные разряды, воздух в студии тут же наполнился грозой. — Это не ты мне под моторен сиганула, это я тебя сбила, — женщина продолжила отбивать мясо. — Все камеры в округе вырубила, смартфон твой сломала, тебя в пледик завернула и к себе привезла. Сперва хотела прикопать по-тихому, но… Жалко тебя, сироту, ни жила толком никогда, ни любила, пропадаешь со своим Коршуном ни за понюшку… Галогеновая лампа на вытяжке зажглась сама по себе. — Ты поострее любишь или так? — Или… так… — еле ворочая языком, ответила Нина, — а… сколько тебе лет? — 27, — Эрдоль положила готовые отбивные в миску и щедро залила их вином с уксусом. — А мне 17. Может, луку? — Да ну его. Не люблю лук… Завтра работу сделаю — и пора и честь знать. В гостях хорошо, а дома лучше. Чего сидишь как засватанная, иди помогай, я заеблась уже сама всё стряпать. Нина не могла уснуть. Девушка ворочалась с боку на бок, стараясь найти удобное положение для сна, но сон не шёл. Немного шумело в голове от вина, слегка болел желудок после отбивной и щедро наперчённого салата, хотелось в туалет, но можно потерпеть ещё. Рядом безмятежно пускала слюни киллерша. Отлично видящая в темноте гоблиница рассмотрела тоненький, как нитка шелкопряда, шрам на скуле возле самого глаза. Женщина сочно всхрапнула, причмокнула и перевалилась на другой бок. Убийца спала как человек с кристально чистой совестью. Нина изучала синий ночной потолок. А ведь она на самом деле никогда не жила. Сперва бесконечное реалити-шоу, потом угар «единорога». У неё нет ни родных, ни друзей, ни приятелей. Если бы Эрдоль захотела и в самом деле прикопала по-тихому, никто бы не хватился, её квартира отошла бы Коршунову и… и всё. Ничего бы не было. Звёзды Руснета живут мало, а наркоманы и того меньше. От неё не осталось бы даже урны с прахом, даже памятной таблички… Нина дёрнула ушами и с трудом сдержала горькую отрыжку — не нужно было так плотно ужинать. Она никогда не жила и ничего не знает — ни Ирбита, ни тем более Третьего Мира. Ей 17 лет, а на самом деле от силы год. Интересно, какой была третьемирка в 17… Да уж точно посамостоятельнее! Нина вылезла из-под одеяла и, не зажигая света, прошлёпала в туалет. Из окна во всю стену, почти от пола до потолка смотрел на маленькую рифеечку её родной город. Тёмно-красное небо с ехидной неумытой луной, синие громады спящих многоэтажек, ленты рыжих недреманных шоссе. Завтра она поедет в Третий Мир. Вот просто сядет и поедет! Пусть что угодно, пусть хоть как, но уж всяко лучше, чем теперь! Нина забралась в кровать, машинально отряхнула пятки, обняла подушку и почти тут же провалилась в сон. Сон. Сон наяву. Нина проснулась ранним утром, таким ранним, когда мегаполис ещё хранит ночную свежесть. Она оделась — кофейное пятно с тренча так и не отстиралось, собрала диван и сложила грязное бельё в корзинку. Эрдоль домывала полы — руками, подставив блестящий голый зад восходящему солнышку. У входной двери уже покоились три пакетика с мусором — объедки, пластиковое и одинокая стеклянная бутылка. Женщина отжала одноразовую тряпку в раковину и выбросила ветошку в пакет с объедками. Потом ополоснула руки и рукомойник и надела штаны. Нина силилась проснуться, но не могла. Киллерша кивнула в сторону мусора, Нина послушно взяла пакеты и вышла в тамбур. Скрчик-скрчик — ключ в замке сделал два оборота, на ногах третьемирки сапоги со стальными носами, лицо Нины в них расползается и становится шире ушей. Это сон, сну можно. Сну можно всё. Во дворе Нина аккуратно бросает пакеты каждый в свой контейнер и возвращается к моторену. Он огромный даже для внедорожника и весь глянцевито-чёрный. В Ирбите нельзя ездить с тонировкой. Эрдоль машет рукой будто свайпит воздух — и от лобового стекла по крыльям просверкивают всё те же зелёные молнии, складывающиеся теперь в незнакомые буквы и символы, двери машины открываются сами собой. Обе двери. Нина берётся за ручку, с трудом подтягивается и плюхается на чёрное кожаное кресло, кресло делает под костлявым рифейским задом усталое пф-ф-ф. В салоне темно и легко пахнет прелой травой. С бардачка на Нину смотрят скелет с гоблинскими ушами и человеческий дедушка с хитрыми карими глазами. Чёрный ремень сам по себе цепко пересекает Нинину грудь и щёлкает замочком. Моторен будто плывёт по уже проснувшемуся Ирбиту. На заправке — зачем заправка, джип же волшебный, удивляется Нина, — Эрдоль покупает два пол-литровых стакана кофе и пару слегка подсохших сэндвичей. Нина пьёт кофе и всё никак не может проснуться. Хотя зачем — сон не самый плохой и очень похож на реальность. Подвядший ломтик огурца падает на коробку передач, рычаг переключения выглядит как изумрудно-зелёный стеклянный член нечеловеческих размеров. Нина прыскает. «Не сори!» — строго говорит Эрдоль и кладёт объедок на салфетку. Так не бывает. Настоящие киллеры вооружены до зубов и не едят вчерашние бутерброды. После завтрака Эрдоль едет на работу. Моторен плывёт сквозь неширокие улицы, а его хозяйка ищет место для парковки. Офис Corschunoff уже открыт. Нина проходит за Эрдоль в знакомые зеркальные двери, охранник даже не смотрит на девушек. На ресепшене Эрдоль бросает секретарю через плечо «К Пал Михалычу» и поворачивает ручку двери. Коршунов сидит на своём месте. Мужчина поднимает глаза от ноутбука и будто даже удивляется. Его правая рука ползёт к тревожной кнопке, но тут во всём здании выбивает пробки. Эрдоль с необыкновенной для её комплекции лёгкостью прыгает через весь кабинет. Глаза Коршунова принимают человеческое выражение. Рука женщины мягко ложится мужчине на грудь, ткань пиджака плавится, противно и вкрадчиво пахнет палёной шерстью. Коршунов ахает и замечает скромно жмущуюся у порога Нину. Эрдоль аккуратно усаживает тело в кресло и легонько похлопывает по дымящейся ткани — вот пожар тут уже совершенно лишнее. Нина глупо хихикает и щиплет себя за запястье до бирюзовых синяков, а сон всё никак не заканчивается. Эрдоль аккуратно закрывает ноутбук и укладывает его в фирменный пакет с монограммой Corschunoff. В офисе без света переполох — потерявшая лицо секретарша бранится по телефону с энергетиками, с рыком матерится перекошенный сисадмин — вспыхнул и сгорел сервак, тянет по коридору горелой резиной, улыбающиеся похоронщики идут на задний двор курить. Нина забралась в моторен и вдруг поняла, что проснулась. Эрдоль завела машину без ключа и перед тем, как выезжать, ещё раз взглянула на лежащий на заднем сиденье пластиковый пакет. — И всё? — Ну да. — А… — Да ну ты что, в самом деле, какой огнестрел, это же Ирбит. Конторка эта ваша на первом этаже, обзору никакого, если из винтовки стрелять. Если из пистолета, так тоже ни ума, ни радости, шуму много, даже с глушителем всё слышно. — А полиция, а блокпост, они нас вообще выпустят после такого… — Выпустят, куда денутся. Как приехала, так и уеду, алхимик я или не алхимик, в самом деле… Нина свернулась в кресле калачиком и почти тут же уснула. Эрдоль аккуратно достала с заднего сиденья плед и прикрыла попутчицу. По соседней полосе неслись с сиренами и мигалками полицейские машины. Ищите теперь ветра в поле. «Убийца гоблинов» достала из бардачка рыбку на палочке и с наслаждением отправила леденец в рот. До выезда из Ирбита оставалось 4 километра. Степь, везде степь, от горизонта до горизонта бежит по полынному полю ветер, волнует волны седобыльника, гонит облака, и нет ему покоя ни в прежние времена, ни теперь. Видела Смерть степь и пережила её, и ещё переживёт, клонится полынь на паль, да не ломается. Идут на восток пышнобрюхие облака — небо серое, земля серая, переверни — никто и не заметит, разве жаворонки с небеси попадают, так невелика потеря. Гомонят в ковылях кузнечики — куют лето, потрескивают от истомы цикады, раскинулось травяное море от Биирии до Сайберии, нет ему ни бога, ни хозяина, и так встарь, и так в новь, и так в навь, и так в явь, и во веки веков — полынь. Нина не знала, как долго они едут — степь казалась ей совершенно одинаковой, бесконечный ковыль нагонял только тоску и усталость. Рифейка дремала, просыпалась, находила более удобное положение и снова закрывала глаза. Моторен плыл по седому морю с той же лёгкостью, что и по асфальтовым дорогам Ирбита, его хозяйка только заглядывала в деревянную резную коробочку компаса. Через час или через день пути встретили рифейцев. Эрдоль отвернула чёрное стекло и вылезла из моторена чуть не на половину. — Салам алейкум, ата! — Алейкум салам, ханым! — рифеец на гнедой кобыле гарцевал перед мотореном на почтительном расстоянии. — В Катеринабад еду, верно еду? — День да ещё полдня пути, ханым. — Торговать хочу, ата. — Чего торговать хочешь? Эрдоль вытащила из бардачка купленный в Ирбите смартфон и показала рифейцу. Кобыла, недоверчиво кося фиолетовым глазом, подошла к самому моторену. — Чёрное зеркало для твоей ханым, ата! — Эрдоль уставилась в выключенный смартфон и принялась поправлять вихры. Рифеец пожевал губами и принялся играть кончиком косы. — Чего хочешь за безделку? — Кызы, айран, халат и кюлмек. — Жадная ханым. Айран, халат и кюлмек. — Добро, ата. Рифеец сунул смартфон за пазуху и переливчато засвистел. От пасущегося вдали табуна отделился всадник, и буквально через мгновенье к рифейцу подъехала на такой же гнедой кобыле рифейка. Нина проглядела на соплеменницу все глаза. Из-под лисьей шапочки спускались на плечи тонкие золотые цепочки с полумесяцами, касались тяжёлых грушевидных самоцветов в ушах и позванивали. От узкого, в арбузное семечко, подбородочка шли ко груди кольчугой, червлёным рыбьим брюхом мониста, плескался в рукавах халата ветер, шевелил заячью опушку бархатного, шитого кониками и солнышками жилета, перекатывался солнечный зайчик яичком на остром носке алого сапожка, звенела низанная медными бубенцами сбруя. Риф и рифейка пошептались, всадница пришпорила коня, и уже через пять минут рифеец с полупоклоном протянул Эрдоль сложенные жилет, халат и небольшой мех. Третьемирец и третьемирка коснулись поочерёдно лба, губ и сердца и довольные друг другом разъехались восвояси. А меж тем справлял Катеринабад праздник святой и мирный — Курбан-Баран. Солнце ещё не взошло, а над юртами уже вьётся дымок — работы у рифейцев много: себя помыть, казаны и самобары с песком натереть и кушанья приготовить: шурпу, лагман, бешбармак, а на сладкое чак-чак и баурсак. Режут рифы молодых баранов и жеребят, шепчут молитвы на драконьем, красны ковыли от крови. Каждому на Курбан-Баран рады в Рифейском каганате — и троллю, и человеку, каждого калику перехожего к столу зовут, щедрой рукой в самую красивую миску накладывают — чем больше гость съест, тем щедрее Небо к рифу будет до следующего Барана. Отказаться от кушанья — страшный грех и бесчестье. Нина вертелась как перед зеркалом перед чёрным боком моторена и впервые в жизни очень себе нравилась. Одетая вместо кроп-топа и тренча в халат и жилетку, рифейка без зазрения совести любовалась тем, какая же она на самом деле нежная и элегантная, национальная одежда её расы волшебным образом обращала недостатки в достоинства — не мелкая, а миниатюрная, не тощая, а изящная. Низкий треугольный вырез халата делал шею ещё тоньше и длиннее, из пышных складчатых рукавов виднелись самые кончики коготков, а когда Нина поднимала руку, рукав скатывался волной, открывая тонкое запястье цвета топлёного молока. Жилет с талией в рюмочку создавал несуществующие изгибы. Нина нехотя посмотрела на позеленевшие от травы кроссовки. А вот бы ещё сапожки. И шапочку… Эрдоль тем временем тоже переоделась из футболки и брюк в льняное песочного цвета платье, похожее на шинель, и стала ещё более незнакомой. Нина с опаской поглядела в сторону города-стойбища. — А зачем мы сюда приехали? — А просто. На людей посмотреть и себя показать. Каждый Баран тянулись на ярмарку в Катеринабад жители Пармы — Восточной Биирии. Поесть баранинки на дармовщинку да сторговать что есть — выменять у длинноухих курицу, гуся или пеньку на рифейские самоцветы, бочку перестоявшегося спотыкача — на доброго коня, штуку бархата — на ручного сокола, дикого кота или волчонка. Ехали обозами на волах всем домом: мужики правят, бабы, от пыли в платки замотанные, за хозяйством ладят — у одной куры в плетушке, у другой гусаки в клетушке, у третьей поросёнок в мешке надрывается, детишки козлищ на верёвке за рога тянут. Над Алтын-улусом дым коромыслом. Жарится на углях конина и баранина, только жир трещит; чинно булькает в начищенном до рези в глазах двадцативёдерном казане шурпа — трескай, голь перекатная, хоть тресни; льются по чаркам и рогам спотыкач, вино и айран; на пересыпанных песочком полянках меряются силой рифейские батыры — с биирийскую бабу ростом; карабкаются на просмолённый столб пьяные биирийские мужики — всякому хочется на халяву собольих шкурок спроворить; носятся на рыжих конях рифейские малолетки без царя в голове — в кыз-куу играют, в салочки верхом, затопчут кого — сам виноват; чинно перетаптываются верхом рифки на выданье, звенят в ушах бабкины серьги — женихов себе к Сабантую присматривают, снуют между тонкими лошадиными ногами скрюченные в три погибели, набелённые, насурмлённые свахи, передают от парней шитые кушаки, медные зеркала и рыбок на палочке; прядают ушами кони, смеются рифки, закрываются от нескромных взглядов шитым рукавом, а сами ещё громче заливаются — даст Небо, будет на Сабантуй сговор промеж родителями… За «маечку» из «Монеточки» сговорила Эрдоль на день двух толстоногих пегих меринов, заставших, казалось, ещё Второй Мир. Нина забиралась в седло с забора, но спорить с приятельницей не решилась — в Рифее приличные люди своими ногами не ходят. Не лучше держалась верхом и сама третьемирка — бельмастый спящий на ходу скакун шёл куда хотел, но только не туда, куда тянули поводья. — Вот руль, а где газ и тормоз — шут его знает, — смеясь ругалась Эрдоль, шлёпала мерина по струпливому заду и улыбалась во весь рот. Зубы во рту были гоблинские. …Нина пила уже третью миску шурпы и чувствовала, что сейчас умрёт. Рифейцы встречали женщин как самых желанных гостей. Молоденькие рифки, видимо, дочери или невестки, не разгибая спины из поклона лили гостьям воду на руки из узкогорлых кувшинов и отирали белоснежными с красной ниткой рушниками, рифы уступали место рядом с главой дома, а сам глава дома, высушенный всеми ветрами степи до состояния саранчи полторасталетний дед, кормил женщин с рук самыми лучшими кусками. Нина, уже слегка страдающая желудком от непривычной воды и пищи, больше всего на свете боялась глистов, а вот Эрдоль с готовностью открывала рот словно птенец и поясно кланялась рифам после каждого съеденного куска. В нечаянных гостях третьемирка съедала совсем немного, зато потом кланялась до земли так, будто прожила на рифейских хлебах неделю. Нина неловко улыбалась и повторяла за приятельницей поклоны. Рифы смотрели на не говорящую по-рифейски соплеменницу в кроссовках как на умственно отсталую и помогали залезть в седло. Потом Эрдоль, у которой не было ни полушки, решила подзаработать. Уран-батор из Нур-Султана вызывал смельчаков на бой и обещал победителю десять золотых монет. Лейтенант Вёснева оглядела шестифутового, заплывшего жиром десятипудового рифа, спешилась и принялась расстёгивать платье. Нина только сдавленно икнула и закрыла рот руками — её немаленькая и нехуденькая подруга и рифеец смотрелись рядом как мышь и гора. Уран-батор отёр песочком руки и топнул в полуприседе ногой. — Раздавлю как сверчка! На одну ладонь посажу, другой прихлопну! Борец явно не собирался калечить свою партнёршу по спаррингу, но толпа одобрительно загудела. Эрдоль вместо ответа только сделала тройное сальто и села в шпагат. Рифы загикали и засвистели. Нина прижала к себе вёсневское платье и снова икнула — только бы руский бюстгальтер выдержал борьбу. А борьба больше напоминала танец: привыкший хватать противника за бока батыр в самый последний момент проходил по касательной, женщина без всяких усилий подставляла подножку, и риф всей тушей падал в песок. После полудюжины полётов Уран-батор рассердился всерьёз, Эрдоль начала драться по-настоящему. Когда риф схватил женщину за пояс, лейтенант Вёснева легко выгнулась назад и в обратном сальто ударила батыра в челюсть кованым носком военного сапога. Уран-батор непонимающе захлопал глазами, схватился за голову и сочно шлёпнулся в песок. Бой точно закончился. Эрдоль склонилась над своим партнёром по спаррингу и разжала ему челюсти — несколько зубов пошатывались. Альчемистрин встала к поверженному батыру вплотную, чтобы никто ничего не заметил, и разрядом остановила кровь. Всё ещё окончательно не пришедший в себя Уран-батор встал и поклонился противнице до земли. Эрдоль ответила поясным поклоном. Весь гонорар за бой Вёснева тут же спустила на развлечения. Уран-батор, беспрестанно хватаясь за челюсть, отсчитал пять монет вместо десяти: «Ханым хитрая и подлая, драться на поясах не умеет, змея, ящерица бесчестная». Эрдоль, в своё время так же получавшая ногой по зубам, с рифейцем не спорила. Нина тут же получила вожделенные шапочку, сапожки и целый мешок рыбок на палочке. Таких необыкновенных леденцов руска не ела никогда — тёмно-золотистые рыбки выглядели почти совсем как настоящие, а на вкус были не сладкие, а солоноватые. «Хочешь на качельки?» Нина недоверчиво оглядела грубо сколоченный помост с качелями-лодочками. Биирийские парни и девки с визгом взлетали чуть не до самого неба, развевались алые и зелёные ленты, мелькал молнией шитый гарусным узором шушпан, взлетали аж до срама подолы, открывая каждому встречному-поперечному красные черевяки, белые ляжки и чёрное межножье. Помост ходил ходуном. Нина забралась в лодочку, заледеневшими от страха пальцами схватилась за неоструганные перекладинки и крепко-накрепко зажмурила глаза. Иы-ы-ы, ух-х-х, иы-ы-ы, ух-х-х! — качель сперва взлетала к жаворонкам, а потом падала к чертям. В ушах свистело, в горло от восторга впились мелкие ледяные иголочки, от страха, радости и ветра было невозможно дышать. Нина смотрела в светящиеся лимонные глаза и любила их обладательницу больше жизни. А вечером по всему Алтын-улусу зажглись костры. Всё недоеденное за день рифейцы сжигали в жертвенном огне, возносился к небу вонючий чёрный дым. Доброго Барана, живые, доброго Барана, мёртвые, даст бог ещё год проживём… Ослабевшая от впечатлений Нина развалилась на войлоке и лениво отхлёбывала из меха молодой бырлец. Земля и небо смешались в непроглядной бархатной черноте. Нина откинулась на спину и тихо вскрикнула — звёзды. Небо, высокое, чистое, сапфирово-синее, смотрело на маленькую глупую руску мириадами блестящих глаз, от края до края, в ад или в рай шла алмазная дорога. Девушка привстала на локте и утёрла рукавом непрошенные слёзы. — Это Млечный Путь. По нему праведники поднимаются к Престолу Господню. А у ворот стоит апостол Пётр с ключами от рая, — донёсся из тёплой тьмы надтреснутый знакомый голос с блядовитой хрипотцей. Нина прижалась к тьме губами. Ощущение было такое, как если бы она лизнула батарейку. Губы, зубы, язык, гортань тут же противно и приятно закололо током. Рот Эрдоль был горький. Женщина не спеша провела рукой от затылка к шее. Под пальцами вспыхивали и гасли светляками зелёные искры. Нина неумело казалась языком гоблинских клыков и падала в звенящую сверкающую тьму. Твёрдая умелая рука скользнула к груди. Противно скрежетнул разряд. Сердце билось всё сильнее и сильнее, заледенела кровь в трахее, страшный холод добрался до желудка, всё тело мгновенно пронзила оглушительная боль, будто его вывернули костями наружу, уши заложило… Звёзды Млечного Пути гасли, вспыхивали и звенели. Эрдоль закрыла Нине глаза и уложила ещё тёплое тело так, как если бы девушка просто спала. — Спи, спи спокойно, девочка, теперь ты наконец-то дома, — «убийца гоблинов» подоткнула войлок под не остывший бок и поцеловала Нину в лоб. — Теперь всё точно будет хорошо. Осклизлым похмельным утром, когда небо вот-вот упадёт на землю и раздавит всех к херам, в кабак на окраине Чебоксар вошла женщина в сером гоблинском платье и протянула целовальнику с масляным пробором тёмно-бордовый с серебряной монограммой пластиковый пакет. Целовальник поскрёб щёку с засохшей соплёй и молча завернул пакет в дерюгу. На выходе женщина с силой пнула под рёбра ошпаренного шелудивого пса. Пёс взвизгнул будто вскрикнул и, гремя цепью, уполз в будку. «Сучья работа», — заметил под нос целовальник и выкинул на двор свиные шкурки. В Свято-Никольском монастыре для больных проказой, в народе Никола на Гноищах, замотанная по самые глаза в коричневые тряпки трудница мыла полы. Вились божьими пчёлками огоньки свечек, стелился сиреневым дымком ладан, смотрела на трудницу свысока прощающая всех Божья Мать и не могла простить. Трудница скребла костяным ножом восковые оплавки, до мокрого блеска натирала дерюжиной каменный пол, тянуло от холода икры и колени, но душу тянуло ещё сильнее. Скрипнула дверка алтаря, сложилась в поклоне сухонькая фигурка. Послужил отец Никола Господу, пора служить людям. Схватила попа за рясу сильная конопатая рука — такая и душу запросто вынет. — Что делать, батюшка… Отец Никола ляпнулся задом в самую мляку и заглянул страждущей под рубище. — Что делать, что делать… Муравью хуй приделать и хороводы водить! Хватит, намолилась. Всего добра не перетворишь, всего зла не искупишь… Пиздуй-бороздуй! Старик закатил убогой крепкую оплеуху. В этот же миг обноски превратились в кроваво-красное бархатное платье по нэландской моде. Эрдоль выпрямилась, обняла попа за плечи и поставила рядом с собой. Лицо старика расплылось в улыбке, в лукавых карих глазах плескались огоньки свечей. — Вот так-то лучше. С Богом, дочка. — Спасибо, отец Николя. Эрдоль поцеловала батюшке руку и пятясь вышла из храма. Отец Николя поплевал на руки, заткнул за пояс рясу и принялся домывать полы. Раскинулся над крестами и полумесяцами Николы на Гноищах Млечный Путь.
