Свадьба младшего брата или Nevermore

Я лежала на кровати. На полу стоял бокал с красным. Во мне было два. А на потолке, перед глазами, было множество красного. Засилье. I see red, red, oh red. A gun to your head, head, to your head. Executioner style, and there won't be no trial А в голове, приставленым дулом пистолета, пульсировал этот бесконечный день. Один день, а казалось целая жизнь. Полёт, салон, платье, ёлки, свадьба, Даня, Эдик, опять Даня. Двукратный Даня. Двукратный лжец. You, you two-timing, cheap-lying, wannabe You're a fool, if you thought that I'd just let this go Красный смешивался в своей густоте и вызревал в темно-бурый, а дальше черный. Black is the new red Нить, единожды проходя сквозь сердце — становится красной. А когда, за много лет, туда и обратно — красный вызревает в бурый. А в ночи — совсем в черный. Кто завязал — тот привязал к себе. Ты — ко мне. Я — к тебе. На вид такая легкая, тонкая, невесомая, несерьезная — а попробуй разорви! Она держит нас крепче канатов. Обвивает наши запястья. С этого дня и навсегда. Навсегда-Никогда. Мы стояли отражая друг друга и между нами пылала наша любовь. Океан пульсировал изнутри, поднимая высокие волны аж до самых небес. Где они смешивались с лунным светом и возвращались обратно дорожкой на воду. И свершался обряд — под шепот волн и шепот губ. Никогда больше. Newermore. Свет не зажигали — им не нужно было. Если они смогли разглядеть друг друга сегодня ночью среди старого города ТАЛЛИННА в кромешной тьме и не пройти мимо — они все смогут увидеть. Рождественская иллюминация моргала в окно. По периметру большой джакузи стояли свечи. Она, раздетая догола — нагая телом и чувствами, ощущала, как из нее выходит лютый холод, который они нагуляли. Нагуляли за столько сделанных врозь шагов. И с каждым глотком пряного глинтвейна, жар проникал в каждую клеточку. Никогда больше. Newermore. Европейская зима она приятная. Даня стоит сзади и крепко меня обнимает. Со стороны кажется, что мы молчим. Но мы говорим, громко как никогда в нашей общей истории. Говорим и…слышим друг друга. Моя вулканическая лава перетекает в него. А его в меня. " Я тебя больше никогда не обижу. Ни действием, ни сомнением в тебе, никогда не сделаю больно, даже не дам тебе никогда повода подумать, что я тебе хотела сделать боль. Сделаю все, чтоб ты знал, я искренна с тобой. Мы близкие люди с тобой, родные». " Я тебе верю, до конца до самого дна, верю, что я для тебя важный человек в жизни. Самый важный после Диши и льда. На таком твоем пьедестале я готов быть в бронзе. Я не буду на нем претендовать на золото. Я тебя слышу. Я слышу, ЧТО для тебя важно. Я готов, нет, я хочу разделить с тобой все то, что ты несешь одна. Потому, что ты не одна. Мы близкие люди с тобой, родные». И уже вслух — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. Никогда больше. Newermore. Лепестки губ растягиваются в улыбке. Он проводит по ним кисточкой ее локона. Она фыркает, как лошадка. Просыпается, потому что улыбается. Он продолжает исследовать весь ландшафт врат рая. Пальцем проводит по выпуклостям, рисует сердечко под изгибом нижней губы, переходит на лук амура и заканчивает картину. Он художник. Он так видит. А она ничего не видит — лежит с закрытыми глазами и наслаждается сном в реальности или реальностью во сне. Реснички подрагивают, губки облизываются, смакуют нарисованную на них картину, улыбаются, просят поцелуя. — Не ту девочку Соней назвали. — Не ту, — соглашается она смеясь, — как можно не любить спать, если ты меня так будишь. — Буду! — соглашается и он. — Тебя буду! Никогда больше. Newermore. И когда бабочки решили залюбить своим полетом ее всю, собравшись все вместе в одну большую бабочку там, где самая нежная кожа, нежнее, чем крыло каждой из них, она на выдохе восторга проснулась. Длинные пальцы правой руки утонули в мужской шевелюре, вжав его в себя до беспамятства, чтобы не дать бабочкам улететь. И из открытых губ вырвался еще один стон. Громкий. Сладкий. Финальный. Растрепанная мужская голова вынырнула из-под одеяла. — Что тебе снилось, счастье моё? — Бабочки. Она смутилась и хихикнула ему в грудь, поведя обнаженным плечом. — Это я тебя целовал, любимая. Никогда больше. Newermore. Стая черных бабочек вспорхнула, сгустилась до предела и роем взмыла в потолок. Шелестела крыльями, гудела, а окрас на их крыльях растягивался в шутовской улыбке, превращался в что-то бесформенное, пульсирующее, уродливое, машущее большими крыльями. Черное. Все черное. Вокруг. Снаружи. Внутри. Ты мне глаза направил прямо в душу И в ней я вижу столько черных пятен, что их не вывести ничем. И из этой черноты рождалось не менее гадкое - Сука! Сука! Ты всегда была сукой! Для тебя нет ничего святого. И никого. - Блять! Заебала! В пизду такой отпуск! Ты меня уже задолбала своим нытьем! Ты как пиявка. Вампир — сколько тебе добра не делай, всё мало, всё, как в черную дыру. Мне уже неприятно, честно. Ты вечно липнешь. И вечно рыдаешь. Обнимать мужчина должен хотеть! Понимаешь! Хотеть! А разве можно хотеть вот это? Он указал на нее. Она взглянула в свое отражение в зеркале. Белая снаружи, она была черная внутри. И эта чернота выходила из нее на поверхность. И кружилась в дьявольском макабре пляшущих криков Сука! Сука! Сука! Сука! Ка! Ка! Кар! Карррр! Каррр! Морок тяжелого, эклектичного сна увело, как рукой. Комната была та же, знакомая своими интерьерами и ночной чернотой. Где-то вдали, у двери, на статуе воительницы Паллады, взмахнули прюнелевой тенью широкие крылья. - Кааарррр! Я теперь навсегда с тобой! И сидит, сидит с тех пор он, неподвижный чёрный Ворон, Над дверьми, на белом бюсте, – так сидит он до сих пор, Злыми взорами блистая, – верно, так глядит, мечтая, Демон, – тень его густая грузно пала на ковёр - И душе из этой тени, что ложится на ковёр, Не подняться – nevermore!