Эскапизм

      Гето тяжело вздыхает, когда садится на край старой кровати. Деревянный каркас противно скрипит под его весом, нарушая ночную тишину. Плечи ноют и болят после долгой службы, а наперсный крест тянет вниз — к самой земле, — отчего шея болезненно пульсирует.       Вокруг царит запах ладана и едва уловимой лаванды. Он прикрывает глаза и жмурится от ощущений колючего песка в глазницах. В голове мелькает мысль о том, что серп серебряной луны, свет которой проникает в окна домов, медленно плывёт выше горизонта. Это значит, что скоро она будет здесь. Явится к нему под тихий ночной ветер, скрипя поломанной балконной дверью. Улыбнётся так обворожительно, укрепляя связь между ними, и страстно прильнёт к нему ближе, делая вид, будто безумно скучала.       Сугуру знает: не скучала, и глупый повод она никогда не искала. Всегда приходила сюда лишь по своей животной прихоти и никогда по его просьбе.       Он не может сейчас уснуть. Терпеливо ждёт этого момента, сладко предвкушая их долгожданную встречу. Священник точно знает, что она появляется вовремя и без опозданий, когда их небольшая деревня засыпает крепким сном. Это происходит не впервые. Сугуру научен ждать до конца: терпеливо и верно, словно нуждающийся в ласке и любви пёс.       Нет. Гето действительно нуждается в её ледяных поцелуях, но даже они обжигают его кожу под стать июльскому солнцу. Она холодна, как айсберг, но греет его своим присутствием не хуже огня.       В томном ожидании Сугуру переводит взгляд на стол. Там лежит ненюфар, лепестки которого дрожат под напором холодного сквозняка: невинно, нежно и трепетно. Красивый до омерзения цветок, который привязал его к ней, а её к нему, служит символом их сплетённых судеб. Он не в силах сжать его в руках, разрывая цепи этих событий. Гето давно не молится своим иконам — святейший предмет лежит прямо перед ним, и он готов пасть коленями, умоляя об одном: скорей бы она пришла.       Скорей бы.       И она приходит, словно слыша его мольбу. Такую отчаянную и жалкую. Стоит в проёме балконной двери, смотрит на него завораживающе и улыбается. От этого у Сугуру перехватывает дыхание, сердце щемит, а горло сжимают те самые стебли чёртова ненюфара.       Она из тех таинственных фигур, что обитают в мрачных уголках старинных сказок, шепчущихся на ночь детям. Те самые страшилки, что будоражат воображение, вызывают у малышей холодок страха и заставляют сжиматься от ужаса. Но все давно знают: в деревне ходят легенды о чудовищах, что крадут жизнь, высасывая кровь из своих жертв. Сугуру же понимает — эти рассказы не просто выдумка сумасшедших. Теперь он сам стал частью этой тёмной истории.       Чёртовы увядшие цветы в виде венка на её голове пахнут слишком резко. Воняют пылью, тошнотворной гнилью и кровью, которую ничем не убрать. Ненюфары в её волосах выглядят пожухлыми и некрасивыми. Несравнимы с тем прекрасным цветком, который лежит у него на столе. Сугуру в душе надеется, что он для неё особенный, как и этот цветок. Как и его притягательная кровь, по её словам. Гето верит ей. Гето верит всему, что говорят её сладкие уста по ночам.       Сама она пахнет чем-то пудровым и нежным, несмотря на мёртвую сущность. В совокупности с остальными запахами Гето тошнит, когда женщина плывёт к нему ближе. Голова кружится, фон смешивается во все оттенки тёмного, но лишь её фигура остаётся видимой.              Плавные движения действуют на него как гипноз; её грация заставляет его глаза следить за движением женских ног, очертание которых видно через тонкое платье, сшитое из лучей серебряной луны.       Когда она нагибается к нему, его язык прилипает к нёбу, и он не может выдавить и слова. Очарованный монстром, Сугуру не в силах оторвать от неё своего влюблённого взгляда.       — Здравствуй, Сугуру, — слишком нежно шепчет она. Слишком соблазнительно блестят её зубы в темноте, когда она улыбается, отчего у Сугуру ноет шея, а тело горит возбуждением. — Я соскучилась.       — По мне или по моей крови?       Он издаёт смешок, выбираясь из оцепенения. Фиалковые глаза сужаются и блестят хитростью, как у лисы, а его фразы колки и остры, под стать её клыкам. Он никогда не выдаёт своего трепетного отношения к ней, сохраняет равнодушие на лице, но она всё видит по его глазам, которые ни на секунду не отрываются от неё.       — А ты как думаешь? — мягко отвечает она, приподнимая его за подбородок, и заставляет Сугуру столкнуться с её взглядом. У неё глаза голубые, покрытые странной полупрозрачной оболочкой, отчего выглядят светлее, неестественно красиво, но всё так же безжизненно.       — Думаю, ты не ответишь мне однозначно, Селеста. Как обычно.       — Верно. Пора привыкнуть.       Кто из них стал так зависим?       Она от его крови, вкус которой даёт ей жизнь, или он от её болезненных укусов?       Никто не мог дать однозначного ответа. Он им был и не нужен: оба знали, что попали в тяжёлые сети неизбежности.       Гето издаёт тихий стон, когда острые клыки вонзаются в бледную кожу безжалостно, проникая глубже. Времени она никогда не теряет, потому что приходит сюда с определённой целью — насытиться.       Селеста хочет остановиться: понимает, что переходит границу. Ещё немного, и Сугуру, возможно, умрёт, а хрупкое человеческое сердце остановится. Но она не может до конца удовлетворить жажду его крови, не может перестать слушать хриплые вздохи и тихие гортанные стоны, которые ласкают её ухо.       Это на грани безумия: и больно, и приятно одновременно настолько, что он теряет себя. В этих ощущениях, в этой безмолвной ночи, в её лёгких объятьях и укусах, которые плывут ниже. Ключица, плечи… Он чувствует, как её руки разрывают тёмную ткань одежды, как она покрывает поцелуями-укусами-засосами его тело, довольно мыча.       Селеста намеренно привязывает его к себе своим ядом, который сочится с её клыков, смешиваясь с человеческой кровью, и разгоняет по организму. Он безумно зависим от неё, она — от него. Факт, от которого у обоих сносит крышу.       Ей плевать, если яда в его организме слишком много. Селесте не хочется чувствовать тягучую зависимость одной, показывать слабость и уязвимость. Она давно должна была отвыкнуть от этих чувств, сохраняя образ посланницы ледяной Смерти. Быть верной ей, как её сёстры.       Всё это — вовсе не легенды. На окраине деревни расположено небольшое озеро, покрытое ковром ненюфаров, — точно таких же, какие носят эти прекрасные девы на головах. Вода здесь не просто прозрачная: она будто живёт и танцует под резкими порывами ветра. Вечерами озеро наполняется мягким светом, словно сама луна заглядывает сюда, чтобы укрыться от мира. На его берегах царит тишина, прерываемая лишь шёпотом древних голосов, которые эхом откликаются от воды и сливаются с ветром. Эти девы — властительницы этого места, для которых не существует времени в привычном понимании. Это их дом, пристанище и святилище, куда боится заглянуть любое живое существо, — гостей они не ждут, но очень любят.       — Изгнать нас хочешь? — стальной голос разносится за его спиной, и Гето резко оборачивается, сжимая деревянный крест. Заносы вонзаются под кожу. Он вздрагивает не от боли, а от неожиданности, и замирает.       Прозрачная кожа почти блестит в отблеске ночного озера. Её волосы спадают на полуобнажённую грудь, скрытую за тонкой тканью длинного платья, и Гето невольно засматривается на красивое женское тело. Ног не видно, когда она идёт… Нет, плывёт, словно привидение, всё ближе и ближе к нему. Сугуру не может сдвинуться с места. Поражённый не от страха, а от её нечеловеческой красоты.       — Хочу.       Она отчего-то улыбается: нежно и приятно, обходя его сбоку. Склоняет голову, с интересом рассматривая его лицо, и оно ей нравится.       — Чеснок и крест? Как примитивно, — смеётся Селеста, указывая на его руку. — Нужен как минимум осиновый кол, ты знаешь?       — Зачем ты говоришь мне, как тебя убить? — осторожно интересуется Гето, медленно отзеркаливая её движения, — не даёт ей шагнуть за спину.       — Как можно убить то, что уже мертво? — её коварная улыбка открывает взор на острые клыки, измазанные кровью. У Гето леденеет внутри. Желудок выворачивается наизнанку, когда она облизывает языком остатки багровой жидкости.       — Кто-то должен избавить деревню от ужаса.       — Я не ужасна, — вампир притворно отрицает и возмущается. — Такова моя сущность.       — Ты убиваешь людей, — он кривится, неодобрительно вглядываясь в её глаза. — Ради удовольствия.       — Они сами падают к моим ногам, — Селеста плывёт к нему ближе, и с каждой секундой её лицо меняется на недоумённое. — Странно.       — Что?       — Что ты… ничего не чувствуешь?       Она хмурится, не понимая, почему мужчина не поддаётся её чарам. Так не бывает. Её дар никогда не подводил.       — Я чувствую многое, как и полагается человеку. Я ведь не мертвец, как ты.       — Мертвецы тоже когда-то были людьми… — она обходит его, рассматривая с давно забытым любопытством. — Мне не чужды любовь, печаль, горе и радость… Просто сейчас это теряет смысл. Как твоё имя?       — Сугуру.       — Сугуру… Красивое. Ты тоже красивый. Тебе подходит.       С её уст его имя звучит завораживающе: органы внутри неконтролируемо выворачиваются наизнанку. Ему греховно так чувствовать себя из-за нечисти, но Гето ничего не может сделать. В груди с той самой встречи зарождается и паразитирует нечто новое и опасное. То, что уничтожит его.       — Сугуру, — он снова резко открывает глаза, возвращаясь в реальность.       — Да?       — Ты только попроси, — её холодная рука касается тёплой щеки, — и я сделаю тебя частью своего бессмертия, я подарю тебе вечность, которую мы разделим вместе. Сугуру молчит, но она слышит, как его сердце переходит на ускоренный ритм, угрожая сломать рёбра и сорваться.       — Возможно, будет лучше, если я просто останусь твоим самым приятным воспоминанием.       Гето слабо улыбается, касаясь её белоснежной кожи, и целует оголённое плечо, пока она обиженно хмурится на его отказ.       — Чувствуешь? — спрашивает он тише. — Мои поцелуи, ты их чувствуешь?       — Да, — с трепетом говорит Селеста, устремляя взгляд к потолку и прикрывая глаза. — Каждое твоё касание чувствую как при жизни. Словно я снова… Человек.       — Приятно?       — Очень, — она кивает в знак подтверждения. — Ты — моё единственное воспоминание о том, что значит быть живым.       Селеста тянется к нему за поцелуем. Холодные и горячие губы сливаются воедино, и между ними словно возникает пар и шипение. Однако шипит здесь лишь Сугуру, когда она снова играется и прокусывает его губу, посасывая кровь.       — Прости, — извиняется Селеста, — прости, я не смогла сдержаться…       Гето хрипло смеётся в поцелуй и говорит:       — Чертовка, — его рука опускает лёгкую ткань платья с плеч, и он совсем забывает, что совершает нечто ужасное, вступая в связь с нечистью. — Самое настоящее исчадие ада.       Целуется она так хорошо, что у Гето жар распространяется по телу мгновенно, пересчитывая позвонки и оседая в районе паха. Он издаёт тихий стон, когда её холодная рука касается его через ткань. Если хочет остудить, то плохо получается, — Сугуру возбуждается сильнее, сжимая её талию и перекидывая на скрипучую кровать. Его взгляд мрачнеет, когда она смеётся.       — У тебя красивый смех, — неожиданно говорит он.       — Правда? — тише переспрашивает Селеста. — Тогда я буду смеяться чаще. Только для тебя, Сугуру.       Поцелуи с ней — магические. Гипнотические. Сводящие с ума. Её касания — панацея и смерть в одном флаконе, содержимое которого Гето выпивает без остатка. Она мертва, но так жива душой рядом с ним.       Сугуру дрожит. Трепещет от мерзлоты, что испускает её тело; трепещет настолько сильно, что органы внутри содрогаются, барабанной дробью стучат в висках и ушах. Глаза его закатываются в экстазе, когда её рука холодит бугорок от твёрдого члена. Гето ёрзает, стягивает своими движениями одеяло в беспорядочное белое море, которое бушует от нетерпения.       — Бог тебя накажет, — заговорщически распевает она, намеренно издеваясь. Напоминает, что они находятся по разные стороны баррикад, где он прислужник высшего, а она — грех в мёртвой плоти, что не дарит тепла.       — Несомненно.       Но Сугуру плевать. Он чувствует тепло, которое пламенным огнём согревает изнутри, закручивается вихрем внизу и пульсирует.       Пятерня зарывается в её длинных, необычайно длинных волосах, пробует их шелковистость, такую странную и непривычную. Даже у живых не бывает настолько всё идеально, как у неё.       Она встаёт и выпрямляется, медленным движением снимает с себя лёгкое платье. Ткань рекой плывёт вниз к её тонким щиколоткам. У Сугуру сбивается дыхание. Она так красива и обворожительно запоминающая. На бледной, почти светящейся коже выделяются розовые соски, округлая мягкая грудь манит его, и Сугуру припадает к ней, вылизывая и покусывая. Играется, смотрит на неё снизу, ожидая реакции, и восторгается, когда её губки приоткрываются, а глаза хлопают быстрее от секундной растерянности.       А затем эти же глаза источают животную похоть.       Изголодавшаяся и дикая, как неприрученный зверь, она набрасывается на Гето. Укусы запутанной дорожкой плывут вниз, оставляя на коже еле заметные отметины, которые краснеют и зудят. Сугуру заворожён, ослеплён красотой: его взор захвачен тем, как её волнистые волосы ниспадают на плечи бархатистой вуалью, вырисовывая кружева. И он не может отказать себе в желании заправить за ухо выбившуюся прядь.       Сугуру знает: это опасно, но привлекательно также, как и огонь для глупого мотылька. Он оказывается запертым в клетке вместе с ней, ведь ключ от замка давно потерян, — виновника не найти, а им не выбраться, никак не перелезть через прутья, построенные ими же.       Даже если бы они хотели этого.       Жилистая рука сжимает одеяло с невероятной силой. Гето терпит, сжимает зубы, чтобы не издать громкий стон удовольствия. Выдыхает через нос, шипит, а взгляд мутнеет. Лишь то, как она разглядывает его ноющий член, вызывает мурашки по позвонку — Гето стыдится своей же похабной мысли, но уверен, что Селеста смотрится головокружительно привлекательно, когда сидит меж его ног; когда обхватывает губами его головку, пробуя на вкус; когда берёт глубже и поднимает блестящий взгляд, в котором отражаются огни свечей.       Её язык — шелковистая змея, которая кружит вокруг его кончика, извивается и ползёт вниз, очерчивая выступающие вены. Сугуру теряется, забывает на секунду, где и кто он, и издаёт всхлип. Она улыбается, дразнит, подводя его к краю обрыва, — словно совершает таинственный ритуал, в котором Сугуру представляется жертвой её ласк. Однако Гето в долгу не остаётся — его бёдра без предупреждения слегка толкаются вперёд, подзывая Селесту взять его полностью. Аккуратный нос упирается в лобок, рубиновые губы растягивают от ширины его плоти, а Сугуру тем временем пугается собственных желаний: ему нравится лицезреть её такой.       Уязвимой. Послушной. Жадной.       Гето становится слишком нетерпеливым, но главное — чересчур громким. Селеста творит нечто запрещённое, вынуждая священника звонко стонать и умолять подарить ему желанный конец. Сугуру ощущает, как его сознание размывается в её присутствии, а она растапливает всё, что он пытался скрыть от самого себя; открывает ему путь, в конце которого нет ни победы, ни искупления. Только потеря — либо души, либо разума.       Его тело наконец-то содрогается, а длинные пальцы вновь вплетаются в её волосы, когда волна удовольствия с силой обрушивается на него. Позже Гето будет винить себя за несдержанность и устроенный беспорядок, но сейчас в его голове — пустота, а на душе приятное ощущение завершения.       И надежда на то, что эта ночь для них не последняя.

࣪ ָ☾.

      — Расскажешь, как ты стала вампиром? — вдруг спрашивает Гето перед тем, как она исчезнет в ночи. — Селеста.       Она хитро улыбается в ответ. Молчит загадочно, отражая остатки лунного света на своей коже, а потом отвечает:       — При следующей нашей встрече — обязательно.