Сосновые иголки

       Ветер после дождя влажный, лицо оглаживает своим холодом. Под ногами много опавших золотых засохших иголок с сосен и листиков, кое-где застрявших между крупным щебнем, уложенным под шпалами и рельсами, чтобы железнодорожные пути не осели под весом поездов. Пнув один из камней, Осаму поднял голову. На небе тяжелые облака сходили на нет, можно было различить несколько звёзд на темном полотне. Вдалеке потрескивал и мигал фонарь, давно уставший работать. Проводя пальцами по холодному металлу вагона, оставшегося переждать здесь ночь, Дазай улыбнулся. Скинув тяжелый портфель с плеч, он достал перчатки и натянул на лицо маску, такую же чёрную, как его толстовка. Металлический шарик в баллончике краски потревожил тишину этого места. Плавными движениями парень выводил на кузове пассажирской электрички силуэт своего будущего творения. Граффити — это то, чем Осаму занимался каждую божью ночь, чем дышал, выискивая невзначай полотно среди дня. Его работы украшали весь город и пользовались немалой популярностью в сети. В них всегда была история. Однако Дазай никогда не встречал людей, которые, вместо очередной фотографии на фоне, стояли и вглядывались в каждую деталь, выискивая для себя сакральный смысл. Кажется, только он сам понимал, что за чувства прячутся за яркими пятнами аэрозольных штрихов.        Послышался шорох с обратной стороны вагона. Осаму замер, ветер сдувал вьющуюся чёлку. Зрачки карих глаз сузились, глядя наверх, на свет от яркого светодиодного фонарика, пробивающегося сквозь пыльные, исцарапанные окна электрички. Когда шаги начали удаляться, Дазай присел, быстро забрасывая баллончики и остальной инвентарь в портфель, который тут же оказался на спине. Его пальцы сжали крупный камень, который он взял под кедами.        — Осаму Дазай.        Яркий свет тут же ослепил его, но парень только облегчённо выдохнул.        — А… Это ты, Одасаку.        Пальцы тут же разжались, отправляя щебень к собратьям под тяжелыми стальными колёсами вагона. Парень встал, отряхивая руки, и оперся плечом о боковую металлическую стенку кузова, которую ещё несколько минут назад украшал своим творением. Свет тут же был направлен на граффити. Осаму смотрел исподлобья на Оду, засовывая замёрзшие ладони в карманы своих штанов. Взгляд голубых глаз изучал всю работу, плавно огибая каждый участок рисунка. Краешки губ Дазая поднялись в лёгкой улыбке.        — Снова вандализмом занимаешься?        Ода Сакуноске — местный полицейский. Когда впервые встретил Дазая, ему пришлось хорошенько пробежаться, дабы поймать парня за шиворот. Так было не единожды, и даже не дважды. Осаму уяснил одно — сколько бы он не бегал, Ода будто наперёд знал, где его искать. Сакуноске знал каждый тёмный переулок, подвал или крышу. Этому объяснение — его профессия. Серьезное выражение лица, исполнительность, четкость в каждом действии — тот, на кого стоило бы равняться в работе. Интересно, почему его ещё не повысили? Наверное, удобно сбрасывать все тяжелые случаи в его руки, зная, что Ода всегда со всем разберется.        — Поедем в участок.        Оттолкнувшись от вагона, Осаму пошёл вдоль рельс, одним взглядом призывая Оду просто следовать за ним. Полицейский вздохнул, посмотрев последний раз на рисунок и выключил фонарь, засовывая его за пояс рядом с кобурой. Подняться на высокую платформу с обратной стороны сцепленного состава без локомотива было достаточно лёгкой задачей, но отнюдь не чистой. Оба пыльные, в грязи, стоя под мигающим фонарём обернулись, чтобы посмотреть на чащу соснового леса. Темно хоть глаз выколи, но запах мокрой земли и хвои заставлял вдохнуть его глубже.        — Завидую парню, что висел там когда-то.        — Это всего лишь легенда для детей, Дазай. Это не было правдой.        — Даже если так, всё равно.        Отмахнувшись рукой, Осаму потопал по мокрому асфальту в сторону подземного перехода. Маленький город, окружённый лесом, где дети отданы сами себе. Местные специально придумали историю для ребятишек, чтобы им не хотелось гулять в таких опасных местах. Особенно осенью.        Однажды утром в этом лесу за вокзалом нашли человека, который наложил на себя руки. С тех пор его призрак бродит меж сосен, заманивая любопытных в чащу леса. И там же убивает самым жестоким образом, который неокрепшие умы только способны представить.        Ещё раз посмотрев на покачивающиеся скрипучие верхушки старых хвойных красавиц, Сакуноске последовал за парнем. Дорога до единственной парковки была недолгой. Дазай оперся задом о капот жигули старого образца, ожидая, пока его нагонят. Погони на такой рухляди, криво обклеенной наклейками с экстренным номером и надписью «Полиция», не получится. Начальство уже давно ездит на хороших машинах, почему тогда работникам важного государственного органа достается нечто подобное?        Машина завелась со второго раза. В давно проржавевшем салоне было на удивление уютно. Сверху на парпризе покачивал головой приклеенный к нему пёс с фуражкой на голове. Чуть ниже, на центральном дефлекторе разместилась небольшая икона, призванная оберегать водителя и его пассажиров. На зеркале заднего вида висел маслянистый ароматизатор в бутылочке, от его запаха чесался нос, настолько приторным он был, так что оба парня немного опустили стекла, чтобы дышать было легче. Из-под сложенного козырька над лобовым стеклом виднелся краешек потрепанной фотографии. Такой она была, потому что Ода часто брал её в руки, как бы напоминая себе, почему он в принципе этим занимается. Дети.        На каждой глубокой дыре в дороге по пути пепел с зажженной сигареты стряхивался сам собой. Одной рукой удерживая руль, вторую полицейский положил на оконную панель. Тёмно-красные волосы перебирал сквозняк, осунувшееся от тяжелой работы лицо приобрело бледность, но в глазах будто бушевало открытое пламя, настолько горячее и правильное, что приобрело голубой оттенок. Рассматривая щетинистый профиль, Осаму погрузился в свои мысли.        Старое здание, обделанное мелкой коричневой прямоугольной плиткой. Такая себе коробка, у входа в которую гордо висела обозначающая надпись. Одна буква куда-то пропала, оставив после себя только пыльный силуэт. Тяжелые, высокие деревянные двери, а за ними — участок.        — Никого нет? Как такое возможно?        — Здесь был только один твой сослуживец, Ода, но ему пришлось уехать на вызов. Соседи пожаловались, что какой-то идиот решил жену свою убить прямо сейчас. Вот был бы он потише, работать было бы легче.        — В первую очередь нужно предотвратить преступление, а уж если не получилось — ловить преступника. Ладно, тогда пойду сам оформлять. Повторный случай вандализма.        Расписавшись в журнале и забрав ключ, Сакуноске захлопнул окошко приемной дежурной части и повел Дазая в камеру предварительного заключения. В простонародье — обезьянник. Мягко коснувшись чужой спины, Ода подогнал парня зайти внутрь, закрыл решетку и сел за стол напротив, положив ключ в самый верхний ящик. Осаму здесь действительно не впервые. Парень пошёл, сел на скамейку и достал из кармана антисептик с салфетками, пытаясь избавиться от грязи на руках и под ногтями. Поглядывая на полицейского исподлобья, Дазай хмыкнул. Сакуноске расстегнул самую верхнюю пуговицу на рубашке, пытаясь избавиться от чувства удушья, что создавала влага. Писал на бумаге шариковой ручкой что-то быстро и размашисто, но аккуратно, переодически сменяя один лист другим. Осаму оперся затылком о холодную стену с облупленной краской, подняв взгляд на светодиодные, изредка помигивающие лампы, под плафонами которых красовались несколько засохших мух.        — Дазай, ты знаешь, что в следующий раз можешь ограничиться не только принудительными общественными работами?        — Знаю.        Осаму уловил строгий взгляд, на который только мягко улыбнулся, взъерошивая свои вьющиеся каштановые волосы. Ода покачал головой, продолжая записи, в которых пытался четко обосновать раскаяние и смягчение наказания. Что, если бы этого парня поймал не он? Откровенно говоря, Сакуноске не считал проступки Дазая весомыми для того, чтобы попасть под заключение. Это было бы не справедливо. Особенно учитывая, что его работы на самом деле несли глубокий смысл, ориентированный на общество и мир.        — Но я знаю кое-что ещё. Уверен, тебе будет интересно.        Вопросительно изогнув бровь, Ода снова поднял голову, глядя, как Осаму подходит к решетке, протискивая меж прутьев, охваченных пальцами, своё лицо.        — Я знаю, кто из твоих коллег барыжит… Подойди. Шепну на ушко.        На лице, обрамлённом непослушными прядями, растянулась невинная улыбка. Взгляд карих глаз показался Сакуноске таким темным, будто вместо них были две зияющие дыры, уходящие в бесконечность. Стул противно скрипнул, когда Ода, отложив ручку, встал из-за стола. Он медленно подошёл к Осаму, чуть нагнулся, чтобы быть на одном с ним уровне. Всё его внимание заняло лицо напротив. Если это правда — сей факт ставит под угрозу всех, кто здесь работает. В том числе и Сакуноске.        Бинтованные руки сквозь решётку решительно сжали рубашку полицейского за кокетку верхней её части. Притягивая опешившего Оду к себе, Осаму накрыл поцелуем его губы, прикрывая глаза. Дазай так давно хотел почувствовать кофейно-сигаретный привкус этих сухих, тонких губ. Зарыться пальцами в непослушные тёмно-красные волосы. Уколоться щеками о щетину, провести по её шершавости губами.        Сакуноске… Понял не сразу, что происходит. Как на его шее повис знакомый двадцатилетий парень-вандал и как его губы начали отвечать на поцелуй с особым рвением, будто это то, чего он ждал всю свою жизнь. Ода сжал Осаму в объятиях сквозь решётку, проникая языком в чужую ротовую полость, изучая каждый её уголок, сплетаясь языком с языком шатена, задыхаясь и кусаясь от нахлынувших в миг чувств и эмоций, чувствуя, как руки Дазая расстёгивают его пояс и ширинку, проникая под резинку белья так нагло и бесстыдно.        Осаму встал на колени, глядя снизу вверх в бушующее пламя голубых глаз. Ода сжал пальцами прутья решётки, к которой прижался ближе. Губы и язык Дазая по всей длине, теплые стенки глотки и работа головой заставили Сакуноске опереться лбом о холодный металл и наслаждаться до дрожи на кончиках пальцев.        Так уж вышло, что они похожи, даже будучи по разные стороны. Никто не понимал Осаму лучше, чем Ода и наоборот. Они никогда об этом не говорили, но за бесконечными погонями, пребывании в участке и наблюдении друг за другом — стали настолько близкими, что одними словами не передать. Это можно объяснить, разве что, на уровне самых глубоких чувств.        — Одасаку, посмотри туда.        Когда полицейский застегнулся, он проследовал за мнимым пунктиром, указывающим рукой Дазая в угол комнаты. Еле заметный зелёный свет маленькой диодной лампочки сменился красным. Камера.        — Это и есть тот, кто занимается распространением наркотиков… И собирает информацию.        Вставая с пола, Осаму посмотрел в сторону записывающего устройства и помахал рукой. Оды тут же и след простыл. Дазай ухмыльнулся, вытирая рот рукавом и сел обратно на скамейку.        Дверь с треском врезалась в стену. Успел. Брюнет с пурпурными глазами расплылся в ядовитой усмешке, развернувшись на кресле. На экранах, показывающих картинку со всех камер наблюдения, был черно-белый шум. В бледных тонких пальцах отсвечивал цветовым спектром CD-диск.        — Ну что, Ода Сакуноске. Договоримся, если тебе дорого твоё место?