Матча и омлет по-японски

— Коля, тебе нравится зима? — Ну, она всегда нагружает отопительные системы. — Коля, я спрашиваю не про город, а про тебя. Тебе нравится зима? — Снег пачкает обувь. — Так нравится или нет? — Нет, не нравится, потому что приходится часто чистить ботинки. — Вот видишь, Коль. Мне пришлось спрашивать тебя трижды, чтобы услышать слово «нравится». Мне кажется, это не совсем нормально.

***

Их отношения начались не совсем стандартно. Однажды у Новосибирска произошёл нервный срыв. Он разбил нос об стол Красноярску, обматерил Томска, обозвал неудачником и размазней Омска, сказал Иркутску, что криптовалюта — финансовая пирамида, вышел, выбив дверь с ноги, уехал домой и рыдал несколько часов, потому что сил больше не было никаких. Хотелось выйти в окно или медленно, понемногу, резать вены, пока не отключится сознание. К счастью, собрание происходило в пятницу, и уже в понедельник Николай был на заседании столиц федеральных округов мертвенно спокойным и несколько рассеянным. Даже у бессмертного может произойти передозировка успокоительным. И никто ничего не заметил. Николай за всё трёхчасовое заседание говорил три раза, из которых два — читал отчет, на обеде он не пошёл со всеми, а остался в зале, бессмысленно глядя в потолок. Живот крутило, очень хотелось спать, почему-то было холодно, хотя здание хорошо отапливалось, руки чуть заметно тряслись, мысли вышли из-под контроля. «Всем нужна от тебя только работа». «Всем на тебя плевать». «Если ты пропадёшь, никто не заметит». Мысли, которые он подавлял, захватили ослабевший разум. — Ты как? — кто-то схватил его за плечо, и Новосибирск понял, что его шатает. — Я в порядке, — он попытался убрать руку, но пальцы держали будто стальные. — Коля, ты какой-то бледный, — он обернулся. На него смотрел непривычно серьёзный Владивосток. — Тебя подвезти до твоего отеля? — Не стоит, я сам. — Уверен? — тиски на плече сжались до боли. — Ты выглядишь очень плохо, этого разве что Москва с Ростовом не заметили. Екатеринбург всерьёз хотел скорую вызвать, но я и Новгород его отговорили. Давай я подвезу. — Ладно, — если он не согласится, поедет он уже в скорой и совсем не в отель. — Я буду ждать у выхода из офиса. В машине его чуть не стошнило, Вова даже дал ему пакет на всякий случай. Хорошо, что тот не пригодился, иначе был бы совсем позор. Владивосток держал его за плечо, когда они поднимались по лестнице, потом сам открыл тяжёлую дверь в номер. — Что ты ел сегодня? — Вова осторожно усадил его на кресло. — Так, ладно, переформулирую вопрос: ты вообще ел сегодня? — Не помню. — Что ты принимал? — Вова упирался руками в ручки кресла, нависая над ним. — Успокоительное? Снотворное? Антидепрессанты? — Успокоительное. — Название? Тип препарата? — В рюкзаке есть. Владивосток выпрямился, открыл рюкзак, практически профессионально обыскал. «А ведь он — бывший военный», — внезапно подумал Николай. — Так, — Вова открыл инструкцию к таблеткам. — Ясно. Сразу начал с тяжелой артиллерии? Ты хоть знаешь, что они быстро вызывают привыкание? — Мне было плевать. — Понял. Сейчас я дам тебе воды, потом попробуем вызвать рвоту. Сиди смирно. Будешь дёргаться — свяжу и вызову скорую, а потом напишу в общий чат, что ты попал в больницу из-за переутомления. Николай покорно дал влить в себя два стакана воды, после чего Вова помог ему дойти до ванной и закрыл дверь. Новосибирск искренне надеялся, что здесь хорошая звукоизоляция, и Владивосток не слышит, как его рвёт. Впрочем, он ведь бывший военный, он и не такого должен навидаться. База Тихоокеанского военного флота, вроде, до сих пор у него. Интересно, в скольких войнах участвовал Вова? Русско-японская, Первая Мировая, Гражданская, Вторая Мировая. Четыре как минимум. Николай участвовал только в Гражданской, и ему хватило на всю жизнь. Если бы не Екатеринбург, взявший его под свою защиту, Колю бы прикончили красные как выкормыша Омска. — Коль? — в дверь аккуратно постучали. — Я могу войти? — Секунду, — он сполоснул ванну и наскоро умылся. — Да, можешь. Извини, что заставил беспокоиться. — Мы можем поговорить о твоём состоянии или ты сейчас не в состоянии для разговоров? — Вова не стал заходить, остановившись в дверях. — Я в порядке. — Хорошо, — Владивосток сделал вид, что поверил. — Пойдём в другую комнату, а то здесь разговаривать неудобно. Николай на кровать почти упал. Вова подтащил к постели кресло и сел, сложив ноги по-турецки. — Ты хочешь есть? У меня остались бутерброды с сыром и колбасой. — Нет, — от упоминания еды его начало мутить. — Сколько дней ты принимал успокоительное? — С пятницы. — Я слышал, что у тебя закончилось терпение и ты всем навставлял. Что произошло на самом деле? — Это был нервный срыв. Потом я уехал домой и плакал полчаса. — Хорошо, — Вова задумался. — Есть ли кто-то, кому ты доверяешь, и кому я могу позвонить, чтобы он или она приглядели за тобой, когда ты уедешь к себе? — Не знаю. — Давай я буду называть имена, а ты будешь говорить, да или нет. Омск? — У него своих проблем хватает, я не хочу его грузить ещё и своими. — Томск? — Только не он. Не говори ему. Только не ему. — Ладно, — Вова выглядел удивлённым. — Екатеринбург? — Он не поймёт. Ему эмоционального интеллекта не хватит. — Ну допустим. Иркутск? — Мы слишком мало для этого общаемся. — Барнаул? — Нет. — Горно-Алтайск? Я слышал, он хороший человек. — Он постиг дзен, и его не волнует мирское. — Мне доставать телефон и зачитывать список городов Сибири? — Вова выглядел очень грустным. — Коля, неужели у тебя нет никого, кому ты можешь довериться? — Я… я не знаю. Вова задумался. Николай устало закрыл глаза. По правде говоря, ему было уже всё равно, что с ним, что будет дальше, как он будет оправдываться перед остальными. Всё-рав-но. — Коля, ты можешь довериться мне? — тихо сказал Вова. — Понимаю, что мы не очень близко общаемся, но… — Никогда не помешает начать, — устало пошутил Николай. — Ты шутишь? Ты умеешь шутить? — Умею. Не шучу. Во-первых, ты хороший человек. Во-вторых, мне уже слишком всё равно. — Я… понял тебя. Если ты не захочешь отвечать на любой из вопросов, скажи «я не хочу на это отвечать». Тогда начнём. Что ты чувствуешь сейчас? — Мне никак. Пусто. Даже мыслей нет. — Эта пустота скорее от утомления или от выгорания? — Не знаю. — Чего бы ты хотел сейчас? — Ничего. Возможно, спать. — Что ты чувствовал перед срывом? — Усталость. Мне всё надоело. Я больше не мог. — Что ты чувствовал после? У тебя произошла эмоциональная разрядка? — Усталость. Я больше не мог. Немного. Потом я рыдал, и внутри стало совсем пусто. — Что ты чувствуешь, разговаривая со мной? — Ничего. Я слишком устал. — Ты хочешь поплакать ещё? — Нет. — Ты не хочешь, потому что не привык плакать в чужом присутствии или потому что слёзы закончились? — Не знаю. Так они и разговаривали до двух часов ночи. Вова задавал вопросы, Коля односложно отвечал. В какой-то момент Николай понял, что уже светло, и осознал, что уснул. Он резко сел. Вова спал на кресле, свернувшись калачиком, как котик. Часы на стене показывали полвосьмого. Господи, для Вовы они ведь разговаривали до пяти утра по Владивостоку. Как он вообще выдержал? — Проснулся? — Вова моментально сел. Выглядел он отдохнувшим. — Да. Извини, что… Извини за всё, — Николай не знал, что сказать. — Да ладно тебе, — Вова со вкусом, по-кошачьи потянулся. — У всех бывают черные дни, все иногда срываются. Настоящие проблемы начинаются тогда, когда человек даже сорваться не может. Как ты себя чувствуешь? — Спокойно. — Спокойно или пусто? — Спокойно. Извини. Ты, наверное, не выспался. — Я, в отличие от некоторых, всегда сплю здоровые восемь часов. Один раз нарушить режим мне не повредит. — Извини, что заставил потратить своё время… — Коля, спокойно, — Владивосток его оборвал. — Если бы я решил, что не хочу этого, я бы так не сделал. Это был мой выбор. — Я не думал, что разговаривать ночью это так… — Николай понял, что не может подобрать слово. — Откровенно, — подсказал Вова. — И честно. — Да, — он смутился. — Если понравилось, можем повторить. — Мне не нравится эта формулировка. — Да ладно тебе, я ведь не флиртую, — Владивосток с удовольствием зевнул, потому не заметил странного выражения на лице Коли. Каково же было удивление Владимира, когда через месяц ему позвонили в семь утра с просьбой поговорить. — Я рад, что у тебя появился кто-то, к кому ты можешь обратиться за помощью, — сказал он, завязывая шнурки и стараясь не уронить наушники. Коля был хорошим человеком, а Вова всегда любил помогать хорошим людям. Между прочим, вопреки всеобщему заблуждению его любимые наушники были не с кошачьими ушками — хотя и такие у него тоже были — а яркие геймерские с отличным микрофоном. Он взглянул на браслет-часы. Восемь утра, почти вовремя. «Так, стоп». — Коля, у тебя сейчас должно быть пять утра, и позвонил ты мне в четыре по своему времени. Ты работал всю ночь? — Да, — устало выдохнули в трубку. — Потому и сорвался. Слушай, может, тебе не идти на работу сегодня? Я не думаю, что ты с настолько расшатанными нервами будешь способен на осмысленную деятельность. — Я в порядке. — Коля, за всё время нашего разговора ты не упомянул ни одного биологического и химического термина. Я не верю, что ты в порядке. Коля молчал. «Не знает, что сказать». — Кстати, а почему ты вообще так разговариваешь? Как я понимаю, ты отлично передаёшь мысли и без этих биохимических сложностей. — Ты думаешь, я так часто общаюсь с нормальными людьми, а не учёными? — в трубке грустно усмехнулись. — Привык уже. — Но ведь и биологи могут разговаривать на человеческом. Почему ты так говоришь? — Не знаю. — Ты хочешь показаться более умным или более взрослым? Молчание. «Хочет». — Как ты себя чувствуешь? — Сонно. — Давай ты немного поспишь, а только потом пойдёшь на работу, если уже успокоишься. Согласись, если твои коллеги увидят тебя в таком состоянии, они будут отнюдь не в восторге. — Будут. Ещё как. Они меня ненавидят. — Думаешь? Кто тебе так сказал? — Красноярск, — Коля будто что-то вспомнил и заговорил быстрее, словно боялся, что его прервут. — Остальные показывают это не словами, а делами. Они меня презирают. Они считают, что я недостоин. Считают малолеткой, назначенцем. Они смотрят на меня как… как… я не знаю, как на что-то маленькое и мерзкое. — Как думаешь, они смотрят на тебя так только потому что ты молод и выше них? — Не знаю. — Ты можешь что-нибудь с этим сделать? — Не знаю. — Я могу тебе как-то помочь? — Извини за личный вопрос, — Коля запнулся, — но как ты с этим справляешься? Ты ведь тоже, по факту, назначенец и… «Не знает, как продолжить». — Ну, — Владимир задумался. Он не особо об этом думал. — Я не выбирал становиться стратегически важным портом, но я получил соответствующие образование и воспитание. Меня учили, как держать себя, как отстаивать свои интересы, как отвечать, как атаковать, как принимать поражение. Я утешаю себя мыслью, что если я до сих пор на этом месте, то я этого достоин. — Достоин, — чуть слышно повторил Коля. — Вов, а как тебя учили? — его голос оживился. — Своеобразно. Гоняли по горячим точкам всей планеты двадцать четыре года. Я не помню все места, где я был, но в этом списке точно есть Тунис, Египет, Турция, Таджикистан, Греция, Куба, Перу, Эфиопия и, кажется, Мексика. — Зачем?! — Чтобы я привыкал к войне. У старых городов весьма своеобразное понятие «немного освоился». — Это… это наверное было очень тяжело. — Я до сих пор помню своё первое убийство. Все меня хвалили, говорили «молодец, хороший выстрел», а я не понимал, почему они радуются, почему меня хвалят за то, что я убил. Потом я перестал считать. Я даже перестал руки мыть после убийств. — Ты не жалеешь об этом? — Никакое количество сожаления не может исправить прошлое, и никакое количество тревоги не может облегчить будущее. Коля молчал. — Я думал, что это нормально, что для меня убийства стали просто работой, — Владивосток говорил неестественно ровно. — Помнишь, что было, когда к России присоединили Калининград? Его ещё в шестидесятых по всей России гоняли, чтобы он хоть немного социализировался. После встречи с ним я понял, до чего это может дойти. Он воевал без перерывов шесть с половиной веков. Для него убить человека — всё равно что яйца на завтрак разбить. Я посмотрел в его глаза и понял, что не хочу быть таким же. — Я… я не знаю, как это сказать, но мне больно за тебя. «Не знает, как выразить свои мысли, и говорит самыми простыми словами». — О, у тебя есть эмпатия. Не знал. — Я выгляжу настолько нечеловечным? «Он похож на грустного щенка. Маленький, не понимает, за что его не любят». — Да. Ты как будто живёшь одной работой. Я даже не знал, о чём с тобой вообще можно разговаривать, кроме твоей любимой биологии и работы, — он посмотрел на часы. — Думаю, на сегодня хватит. Ложись спать. Работа всегда может подождать. — Мгм. Хорошего дня. — И тебе того же. Со временем их разговоры стали чаще. Владивосток обнаружил, что с Колей можно поговорить не только о работе и науке, но и о рыбалке, цветах и кофе. Новосибирск понял, что с Вовой он чувствует себя спокойно, в безопасности, не так, как с сибиряками, было в нём что-то такое, спокойное, расслабленное, жизнерадостное. О, и очень любящее обниматься. Коля за всю жизнь столько не обнимался, сколько за полгода дружбы с Вовой. Нет, конечно, в детстве его обнимал Омск, но это закончилось с Гражданской войной, Екатеринбургу не хватало эмоционального интеллекта, чтобы понять, что детям нужны ещё и объятия, Москве было плевать. Сейчас они сидели на диване и смотрели аниме, предложенное Вовой. Кажется, оно называлось «Мой сосед Тоторо». — Ты такой тёплый, — Вова уткнулся ему в плечо. — И большой. — У нас разница в росте — тринадцать с половиной сантиметров. — Когда ты успел это измерить? — Глазомер хороший. Сто семьдесят четыре с половиной, верно? — Да ты прямо волшебник. Они помолчали. — Он умеет летать! Летать! – почти по-детски закричал Коля. — Мгм, умеет, — довольно, как сытый кот, протянул Вова. Они ещё помолчали. — Это было очень мило. Я даже не думал, что baby shape может быть настолько амплифицирован. — Могу подарить тебе брелок с Тоторо. У меня их пять штук. — Давай, — неожиданно для себя сказал Новосибирск. — Отлично, как буду дома, вышлю фоточки и выберешь. А теперь — спать, — он зевнул и выключил телевизор. — Но сейчас только… — Новосибирск запнулся. Для Вовы сейчас час ночи, а он привык ложиться рано. — Тебе тоже неплохо начать укладываться, уже десять ночи. — Всего десять! Мой организм не привык ко сну в такой ранний час! — Вот сначала «всего», а потом кое-кто засиживается до пяти утра за работой. Давай, иди чистить зубы и спатеньки, — Вова взял его за предплечье и поднял с дивана. — Вова, куда-а-а-а… — но было уже поздно. Вова с упорством ядерной подлодки «Александр Невский» отбуксировал его в ванную. — Услышу, что ты продолжаешь работать — буду обнимать, пока не уснёшь, — очень серьёзно сказал Вова. И конечно, Вову угораздило пойти за водой именно тогда, когда Николай печатал сообщение Москве. — Если Московский настолько идиот, что не знает о часовых поясах в собственной стране, то это его проблемы, — Вова вырвал у него телефон и ловко закинул его на шкаф. — Я не могу уснуть всего в полночь! Мои биологические ритмы под это не приспособлены! — Зато я могу. Пошли спать. Вова сидел с ним на диване, обнимая, пока не вырубился сам. Как назло, спал он по-военному чутко, и при малейшей попытке Николая выбраться из цепких рук недовольно бурчал и обнимал ещё крепче. В конце концов Новосибирск смирился и перестал дёргаться: подозревал, что Вова вполне может его задушить. Утром он нашёл себя лежащим в собственной кровати. Как его перенесли — он не помнил. — Проснулся? — в спальню заглянул Вова. — Я заварил чай матча и сделал омлеты по-японски. — Ты как меня поднять умудрился? Причём так, что я не проснулся? — Во-первых, Коль, у тебя сильный недовес для твоего роста. Ты слишком нервный и вечно забываешь поесть. Пронести семьдесят килограмм на десять метров даже я смогу. Во-вторых, из-за постоянного недосыпа ты спишь даже слишком крепко. Всё? У матросов нет вопросов? Тогда пошли завтракать. Коля, ты чего? Коля и сам спрашивал себя, почему он стоит так близко к Вове, почему слегка трясутся руки, почему стучит в ушах, почему такая мешанина в голове. «Нелогично. Иррацио…» Вова вздохнул и поцеловал его первым.