Пять-четыре в твою пользу

Фэн Синю нравятся бедра Му Цина. Нет, не так — Фэн Синь без ума от бедер Му Цина. Он смотрит на них в универе, когда парень приходит в своих любимых обтягивающих черных джинсах, смотрит дома, когда на месте джинсов оказываются немного коротковатые шорты, смотрит, когда на месте штанов и вовсе ничего нет, смотрит, в общем-то, всегда. Таким произведением искусства грех не любоваться не просто на протяжении всей жизни, а, как минимум, еще жизней пять вслед за этой. Даже переродившись, Фэн Синь не отказался бы от возможности вновь встретиться с Му Цином и позалипать на его сексуальные бедра, даже если тот будет всеми руками против их новой встречи (чего, конечно же, не произойдет: Му Цин слишком любит этого придурка, чтобы отказаться от возможности провести с ним все свои следующие жизни). Не то чтобы Му Цин против одержимости Фэн Синя его задницей и ногами. Нет, он, конечно, постоянно ворчит на уж слишком пристальное внимание парня и пинает его время от времени, но, хей, они встречаются уже пять лет — к пожирающим его пятую точку взглядам со временем привыкаешь и даже начинаешь кайфовать от подобного. Тайно, конечно же. На самом деле, любовь Фэн Синя к бедрам Му Цина не ограничивается простым любованием. Ему так же нравится трогать, шлепать, мять, целовать, вылизывать — в общем, делать кучу непотребных штук, которые заставляют Му Цина проходить все стадии «принятия одержимости Фэн Синя его задницей»: злость, раздражение, игнорирование, смущение, пинок, вожделение и дальше по списку. Со временем он свыкается, что на втором месте после любви Фэн Синя к его «очаровательной» личности стоят его бедра. «Прелестная мордашка» уступает двум этим пунктам, занимая почетное третье место. Однако больше, чем любоваться и трогать, Фэн Синю нравится на них лежать. Да, вы не ослышались — лежать. Дело в том, что когда Му Цин занимается домашкой, читает книгу или просто зависает в телефоне, он, как правило, лежит на животе. Данная поза безумно нравится Фэн Синю — задницу с этого ракурса видно просто прекрасно. А если он встанет на четвереньки и выгнется в спине, оттопырив при этом все самые прекрасные места. М-м-м… Но мы отвлеклись. Так вот, если, находясь поблизости, Фэн Синь случайно застает Му Цина в подобном положении, он просто не может пройти мимо, обязательно оказываясь лежащим головой поверх его задницы. Му Цин всегда глубоко вздыхает, однако парня не прогоняет, просто продолжая заниматься своими делами до поры до времени. Почему именно в такой формулировке? Ну, это требует отдельного пояснения. Все дело в том, что, когда Фэн Синь ложится на бедра Му Цина, у них остается максимум полчаса на спокойное сосуществование — потом начинается что-то по-настоящему горячее. Так происходит и в этот раз.

***

На дворе стоит довольно жаркий погожий денек: вентилятор работает на полную мощность, охлаждая парней, расслабленно лежащих на кровати. Му Цин читает второй томик своей любимой новеллы о небожителях, пока Фэн Синь лениво листает ленту Твиттера. Время тянется невозможно долго в такие дни — казалось бы, выходные, нужно радоваться, вот только Фэн Синю, привыкшему к постоянной загруженности по всем фронтам, определенно не достает полноценного хобби, которым он мог бы себя занять. И, само собой, через некоторое время их умиротворенного лежания на кровати ему становится скучно. Му Цин не соглашался быть его личным шутом — только парнем, однако, по мнению Фэн Синя, одно другому не мешает. Именно поэтому он вполне привычно откладывает телефон в сторону и, немного повернув голову в сторону Му Цина, нагло заявляет: — Мне скучно, — ну, само собой, ему скучно, иначе и быть не может. Му Цин, мысленно вздохнув, решает избрать тактику игнорирования и вновь погружается в чтение, пытаясь добить хотя бы текущую главу. Сейчас ему не до Фэн Синя — у него наконец-то выдается свободное от учебы и работы время, которое он не намерен упускать, просто потому что этому дурачку стало скучно. Фэн Синь, наткнувшись на барьер в лице молчания со стороны своего парня, хмурится и едва ли не надувает щеки. Если бы Му Цин сейчас его увидел, наверняка бы отпустил какую-то саркастическую шутку — это вполне в его стиле. Но Му Цин его не видит — все его внимание на данный момент сосредоточенно на этой чертовой новелле. Фэн Синь считает это огромным упущением: он определенно заслуживает внимания Му Цина больше, чем какая-то книженция. — Му Ци-ин, ну, не будь букой, — Му Цин знает этот тон — это тон капризного ребенка богатых родителей, которому на Рождество не подарили столь желанную им игрушку. Фэн Синь использует его каждый раз, когда Му Цин принципиально с ним не разговаривает, игнорирует или в целом просто хочет жить свою жизнь без постоянного потакания его прихотям. На самом деле, это больше похоже на игру-соревнование (в целом, все их отношения похожи на одно сплошное соревнование, но сейчас не об этом): Фэн Синь пытается всеми силами добиться от Му Цина какой-либо реакции, пока Му Цин старается эту самую реакцию ему не выдавать. Они не ведут счет (это ложь — Му Цин считает каждую свою победу; они с Фэн Синем идут практически вровень), однако могут точно сказать одну вещь — каждое подобное соревнование выливается во что-то весьма и весьма интересное. Му Цин не хочет признаваться вслух, но он с нетерпением ждет, какие же методы пойдут в ход ради привлечения его внимания. — Ах, значит так? — Фэн Синь, поняв, что их «игра» началась, ухмыляется и резво садится на кровати, отрывая голову от задницы своего парня. Му Цин подозревает, что это ненадолго, и оказывается прав: буквально через минуту Фэн Синь вновь приближается к его бедрам, однако на этот раз оказывается лицом к их коже. Сначала ничего не происходит, и Му Цин даже немного расслабляется, устав ждать неизвестности, но когда Фэн Синь вдруг невесомо касается губами кожи под боксерками, у него спирает дыхание. Возможно, надевать одно нижнее белье с футболкой было не лучшим решением. Но как еще спасаться от ужасной жары? Вентилятор мало помогает, на самом деле. А так было бы хоть немного легче. С другой стороны, у Фэн Синя определенно оказывается некое преимущество в их ситуации — в любом случае, он не жалуется. У Му Цина даже получается прочитать еще пару предложений: привыкший к постоянным поддразниваниям со стороны Фэн Синя, он со временем научился абстрагироваться от него в пользу интересной истории, — однако когда к губам Фэн Синь подключает свои руки, Му Цин ловит себя на мысли, что уже с минуту тупо пялится в книжку, даже не пытаясь продолжить чтение. Мягкими касаниями Фэн Синь проводит пальцами сначала по обратной стороне коленок, а затем, поднявшись выше, оглаживает ладонями бедра, подбираясь совсем близко к коже, еще скрытой тканью боксерок, и после совсем нежно кусает где-то там же. Му Цин моментально чувствует, как внизу живота сворачивается приятный узел постепенно распаляющегося возбуждения и прикрывает глаза. Но звуков не издает. Таковы правила — ты можешь кайфовать, можешь делать, что тебе вздумается, однако если ты начал общаться с соперником или стонать, всхлипывать и дальше по списку, ты проиграл. Эти правила никогда не обговаривались вслух, но всегда имели место быть в их «игре». И поэтому Му Цин молча наслаждается пока еще не особо пошлыми ласками со стороны Фэн Синя, ощущая, как начинают пылать уши. Чем дальше в лес, тем ощутимее их начинает вести. Несмотря на то, что сам Фэн Синь не получает никаких прикосновений со стороны Му Цина, он все равно понемногу возбуждается вслед за ним: любая деталь, движение, случайный вздох вынуждают его постепенно сходить с ума и желать овладеть телом, лежащим перед ним, еще сильнее. Именно поэтому, недолго думая, Фэн Синь приподнимает бедра Му Цина, дабы немного припустить его боксерки, полностью оголив аппетитные ягодицы. Книга в руках Му Цина по-прежнему остается в открытом положении — они все еще продолжают соревнование. Сначала он нежно ведет ладонями по его заднице, раскрывая, любуясь, стараясь запомнить каждую деталь: хотя, казалось бы, помнит и без этого — видел множество раз. А затем, приблизившись сначала к ямочкам на пояснице, целует обе, и спускается ниже, заставляя Му Цина шумно вобрать воздух через нос. Фэн Синь знает — пока что это самое большее, на что он смог его раскрутить. Но у них впереди еще целый выходной день, не так ли? Сначала Му Цину кажется, что он обязательно победит в их маленьком соревновании — в этот раз точно, — однако когда Фэн Синь начинает проникать своим язычком внутрь, ему едва хватает терпения и силы воли, чтобы не застонать вслух. Все его тело оголяется, словно нерв, откликается на каждое действие Фэн Синя, просит о большем. Когда его ягодицы сжимают, разводят, мнут; когда язык внутри вытворяет что-то невероятное, вынуждая сдерживать рвущийся позорный наружу скулеж; когда книга в руках все же захлопывается, а тонкие пальцы сжимают простыни со всей силы; когда спина призывно выгибается, оттопыривая задницу, Му Цин знает — он проиграл, но все равно не сдается до последнего. Фэн Синь искренне восхищается умению Му Цина держать голос. Он краем глаза видит, как растрепались волосы, как раскраснелись уши и наверняка лицо, которого с этого ракурса совсем не видно; слышит, как сбилось дыхание, как вздохи опасно граничат со стонами-мольбами о большем; ощущает, как тело под ним желает-просит-умоляет о большем, но не поддается. Му Цину нужно лишь попросить, и Фэн Синь сделает для него что угодно. Однако тот не просит, продолжая сохранять молчание, усердно сжимая зубы и жмурясь, когда Фэн Синь особенно удачно задевает в нем что-то. И тогда Фэн Синь понимает — настало время для пальцев. Му Цину кажется, будто он сгорит заживо — так горячо становится вокруг и одновременно внутри. Му Цину кажется, что он вот-вот сдастся под натиском Фэн Синя, утонет, подчинится, расплавится. Му Цину кажется, словно его тело стало чем-то вроде пластилина — разогрев, можно слепить любую фигуру. Му Цин держится до последнего: вот щелкает тюбик от смазки, вот пальцы аккуратно прикасаются к нему сзади и медленно проникают внутрь, — но когда Фэн Синь давит на простату, сдерживаться больше не получается. Первый стон Му Цина — услада для ушей Фэн Синя, и он с ухмылкой наслаждается им, зная: дальше — больше. Му Цин, вообще-то, не любит быть тихим в сексе — лишь когда они соревнуются, и поэтому Фэн Синь совершенно не удивляется, когда стоны становятся громче и смелее. Раз уж он уже проиграл — нет смысла сдерживаться, так ведь? В такие мгновения Фэн Синь вспоминает, что после внешности в его топе стоит прелестный голос Му Цина — не столько из-за самого голоса, сколько из-за того, что он этим голосом творит — особенно в такие мгновения. — Блять, Фэн Синь, пожалуйста, сильнее, — скулит Му Цин, когда тот в очередной раз разводит пальцы и давит на простату. Фэн Синь ухмыляется: если Му Цин сказал «пожалуйста», значит, хочется действительно сильно. А заставлять буквально умоляющего Му Цина ждать — дело грешное, за такое можно и по голове получить. Поэтому уже через минуту на Фэн Сине нет штанов, а еще через три на члене оказывается презерватив. — Ну же, вставь его уже, — на выдохе произносит Му Цин, практически моментально захлебываясь стоном: вставил. И все становится уже как-то неважно. Когда внутри все разрывается от волнами накатывающего возбуждения, к глазам подкатывают слезы наслаждения, сзади раздаются шлепки кожа о кожу, в длинных волосах ощущается властная хватка, а из охрипшего горла то и дело доносятся рваные стоны, все, на самом деле, становится каким-то незначительным. Му Цину просто хочется, чтобы это продолжалось вечность. Ему хочется утонуть в этом ощущении, ощутить, как по телу пронесется мощный электрический разряд, а внизу живота расползается удовольствие, смешанное с облегчением. Так хорошо, так прекрасно, восхитительно. Му Цину хочется стонать и плакать, что он, в целом, и делает. А Фэн Синь от чувства, как тот сжимается вокруг его члена, как принимает в себя, поддатливо выгибаясь, как время от времени двигается навстречу; от вида раскрасневшихся от шлепков бедер, волос, натянутых им же самим рукой, послушно запрокинутой головы и закрытых глаз, все внутри сворачивается темным клубком и шепчет: «Он только твой, твой и больше ничей», — от чего разрядка приближается еще сильнее. Фэн Синь кончает со стоном-вздохом, сорвавшимся с губ, и кусает Му Цина в чувствительное алое ушко, от чего тот, содрогнувшись в последний раз, изливается вслед за ним, даже не прикасаясь к себе. Мир на мгновение словно замирает вслед за ними, приятно уставшими и довольными. В такой ситуации вентилятор уже точно не поможет.

***

— Пять-четыре в твою пользу на этой неделе, — первое, что произносит Му Цин, отойдя от секса. Он переворачивается с живота на спину и аккуратно поднимается с кровати, чтобы стянуть с себя испачкавшуюся футболку. Фэн Синь заглядывается на его подтянутое тело — номером пять, конечно же, идет оно, — и усмехается в ответ. Его парень невыносим. — И зачем ты вообще считаешь? — со смешком спрашивает он, приподнимаясь на локтях. Му Цин в ответ закатывает глаза. — Не твое дело, — сказав это, он кидает футболку прямо в Фэн Синя, попадая точно в лицо. Тот, все еще улыбаясь, убирает элемент одежды с себя и откладывает его в сторону. — Ты пойдешь со мной в душ или как? — Му Цин, уже стоящий в дверях, оглядывается через плечо и, Фэн Синь может покляться чем угодно, игриво ухмыляется. Едва ли после такого кто-то в здравом уме может остаться безразличным, правда? — Уже иду! — быстро вскочив на ноги, Фэн Синь быстро идет вслед за Му Цином и едва не падает на пол, споткнувшись о книгу. Наклонившись, Фэн Синь берет новеллу и недоуменно чешет в затылке — кажется, ее читал Му Цин; возможно, она упала, пока они трахались. Он кладет томик на тумбу у кровати — Му Цин сам приберет ее куда нужно после душа, — и вздрагивает, когда слышит громкое: — Я сейчас закрою дверь на защелку, если не поторопишься! — само собой, Фэн Синь начинает буквально бежать в ванную, потому что знает — Му Цин может. Может и закроется; не пустит Фэн Синя внутрь, даже если тот будет умолять. Хотя, если он будет делать это на коленях, то, возможно, еще подумает. Но на коленях Фэн Синь стоять не хочет, так что просто ускоряется и влетает вслед за Му Цином в ванную комнату. Им предстоит еще несколько веселых часов общего выходного дня.