Его недоразумение

      Употребляя в десятый, сотый, тысячный раз — он знал, что вновь увидит запредельно близко прекрасные, столь милые сердцу зелёные глаза, спутанные пряди чёрных волос и бледные-бледные губы, шепчущие о неутоленной любви. От облика и голоса её не спрятаться — он настигнет в любой точке мира, ибо находится источник в искалеченном разуме, являя цветные облики наружу. Санзу обеими руками схватится за голову, раскалывающуюся нестерпимой болью, до скрежета стиснет зубы и бессильно закричит, но вскоре успокоится. Нетрезвое тело терзается искушением: забыться яркими бреднями во снах или принять ещё — тогда он увидит смутные очертания еще ближе, обменяв их на тяжелейшие страдания. Но муки будут потом — и не раздумывая, Санзу продолжает процессию, надеясь докоснуться образа на этот раз.       Немало погодя он, горизонтально разлегшись на мягком кожаном кресле, вырубается замертво, погрузившись в грёзы ослепительнее настоящих. Здесь облик мучает не его; Санзу молчаливо наблюдает картину от третьего лица. Находясь в пустом белом помещении сродни больничному кабинету, она, тихо шепнув, ласково произносит незнакомое имя и льнёт, кладя голову на мужское острое плечо. Беспомощно лицезреть демонстрацию сквозь сон Харучиё не желает, и он моментально подрывается с места, бежит, прокричав, тянется рукой прямо к ней. Но бег его куда протяжнее обычного шага — точно в замедленной съёмке, надсадный крик глушится, будто оказался в вакууме.       По чьей-то неумолимой воле она оказывается намного ближе прежнего и положенного, Санзу на лету схватывает кружевной ворот её белой рубашки. Сначала пальцами — несмело, он поднимается и глядит в опечаленное лицо, что совсем не осунулось с годами. Смелея, Харучиё добавляет вторую руку, грубо сминает ткань рубашки по худым плечам, в неверии разглядывая изгибы и детали женского тела. Широкие, но аккуратные тёмные брови, круглый шрам на левом виске и родинка под глазом — все кажется до безумия родным и излишне близким его изувеченной жизнью душе. Санзу мгновенно осеняет мысль, заставляя его страшиться: Если моргнуть, облик исчезнет?       Лихорадочный взгляд Харучиё мечется, но на бледном женском лице напротив — ни эмоции; ей взаправду безразлично его повальное сумасшествие. Санзу говорит громко, непроизвольно напрягая мышцы всего тела, сквернословит, в упор высказывая ей что-то грязное и несвязное. Но выражение очертаний не меняется — точно забытый фильм, оставленный на паузе, неживые глаза её — кварцевое светло-зелёное стекло, облик не моргает и не отводит взгляд.       — Сука! Отвечай же… — он срывается на чересчур громкий крик, борясь с необъяснимым желанием переместить руки на чужую изящную шею. — Отвечай…       И Харучиё не справляется. Он не останавливается, когда чувствует теплую, тонкую кожу под пальцами, змееподобно окольцевавшими чужую бледную шею. Руки рефлекторно стискиваются, но она молчит, не подавая признаков дискомфорта. Молчит не из упрямства, а из убийственного равнодушия.       Санзу ощущает: ещё секунда-две, и она будет мертва. Но руки неожиданно отпускают прекрасную шею, а воздуха в собственных легких в противовес не достаёт. Он недоуменно переводит взгляд — то на свои руки, то на недвижимый силуэт. Шею нестерпимо стискивает невидимое кольцо, и, когда дышать уже совсем невмоготу, Санзу сползает на кафельный пол, пытаясь уследить за исчезающей фигурой возлюбленной. Он пытается произнести что-то на выдохе, но выходит лишь неразборчивое:       — Нет…

***

      — Блять, Санзу.       Санзу ощущает, что его тело падает в бездонную яму — он подскакивает и просыпается в испуге, покрытый холодной испариной. Глаза колет яркий свет, но странное пятно мешает обзору, нависая прямо над ним. Свет окутывает силуэт подобно нимбу, из-за чего Харучиё поначалу подумал, что «небеса его уже призвали».       — Опять ты нажрался? — вконец разлепив глаза и приняв полусидящую позу, Санзу узнает Рана. Посланник самого дьявола, Хайтани склонился над креслом, сардонически ухмыляясь. Облегчения от опознания Харучиё не почувствовал — нарочито громко выдохнув, он, намереваясь отвернуться, был схвачен за шиворот пиджака.       — Отпусти, Хайтани, — шипя, гневается Санзу. Тело немыслимо ломит, и он едва может разогнуться, а этот паршивец, очевидно, собирается придушить его.       С трудом сбросив с себя чужую руку с поблескивающими часами, Санзу сел поудобнее, с сильным нажимом массируя виски — голова раскалывалась надвое от резкой боли.       — Я понимаю, Майки клал хрен, но я это не оставлю. Сколько можно ширяться на рабочем месте? — Ран зло сверкнул сиреневыми глазами в сторону коллеги и устроился в соседнем кресле.       — Ширяться — это в вену, — голос Санзу скрипуч, как пляжный нагретый песок, а в его горле — настоящая пустыня. Прокашлявшись, он выдаёт сухое: — А я не по венам.       — Ага, разбираюсь я в твоём сленге торча. В вену, в задницу — мне поебать. Ты понял, о чём я. — Грациозным и отточенным движением Хайтани притягивает стакан с водой со столика и осушает его залпом, издевательски смотря в голубые глаза, искрящиеся непримиримой яростью.       — Не твоё это дело, Хайтани. Проваливай отсюда, я поспать собирался, — прерываясь на сиплый кашель, желчно изрёк Санзу. Поднявшись с кресла и пошатнувшись, он, сопровождаемый ироническим взглядом Рана, дошёл до кулера. Выпив пару стаканов — точно осушив чашу страданий, Харучиё вернулся в кресло, небрежно скинув лакированные кожаные туфли на ковёр. — Надо тебе доебаться. Сядь у себя в офисе, засади кому-нибудь, да успокойся ты, в конце-то концов, — откидываясь на податливое кресло, молвит Харучиё, устало прикрывая веки.       — Я пришёл засадить тебе, Санзу, — холодно встретив взгляд, полный неискреннего удивления, отрезал Ран. — Ты — заместитель главы, но чем ты занимаешься? Как по мне, от пропавшего Какучо толку побольше, чем от тебя здесь, — он продолжает, улыбаясь неестественно широко и ласково.       — На этом всё? Потеряйся где-нибудь и отстань, — деланно зевнув, Санзу крутанул пальцем в воздухе в сторону двери.       — Я ещё не закончил. Майки собирает в полночь, не сторчись и не помри, — бесстыдно отбросив пластиковый стаканчик на кресло, Ран лукаво усмехнулся.

***

      Санзу, нетрезво качнувшись, удерживается и присаживается подле неразговорчивого Манджиро, равнодушным взглядом пробегающего по столу, где пустовало одно место. Бездонные чёрные глаза цепко задерживаются у стула напротив — Ран, лукаво сощурившись, двусмысленно сверкал антрацитом прямо в сторону его угрюмого заместителя. Майки никогда не интересовали их передряги, хмыкнув, он подал безжизненный голос:       — Приветствую.       В этом чертовски дорогом переговорном зале собрались все верхушки «Бонтен». На обращение они отреагировали по-разному: Коконой, кивнув, поприветствовал в ответ, Ран послал лучезарную ухмылку, а остальные, вроде Риндо, мрачно промолчали. Санзу поудобнее устроился на кресле, откинувшись на спинку до неприличия фривольно. Он, было, собирался подать жест, но послышался тихий вздох Сано.       — Что же, надеюсь, хоть кто-то среди присутствующих введён в курс дела. После трагичной утраты… — Харучиё, как по команде главы, выпрямился, переместив руки под стол. Он вскинул подёрнутый взгляд, увидев ехидный оскал Хайтани-старшего напротив. Короткие ногти сильнее впились в кожу ладоней, и это помогало сдерживать бушующие эмоции хоть немного, ведь Санзу знал дальнейшее содержание этого пренеприятного разговора. Главное — не впасть в безразличную прострацию, как обычно бывало при упоминании её имени. Главное…       — Нашего информатора…       Майки искоса глянул на заместителя, на секунду задумавшись, но сразу равнодушно продолжил:       — Назову вещи своими именами. Со смертью Минори, как вы помните…       И, казалось, в зале повисла тягучая, столь оглушительная и скорбящая тишина. Как приторно-сладкая патока, она растеклась по всем углам комнаты и недрам сидящих здесь, заставив смятенно замереть и умолкнуть. Даже Коконой, удивлённо вытянув побледневшее лицо, перестал постукивать по столу, замерев костяшкой худого пальца над поверхностью. Гамма ужаса и отголосок страха, — если, конечно, опаснейшие якудза Токио имеют такой эмоциональный диапазон, — яро проступили в жестах и лицах присутствующих. Имя это — сродни неписаного табу. Его нельзя вспоминать и нельзя произносить. Но Майки, Непобедимый Майки, не колебавшись и секунды, нарушил неприкосновенное правило.       Санзу прошибает поток ледяного пота, он ощущает, как тоненькие противные струйки стекают под его измятой рубашкой. Поначалу Харучиё не понимает — прикасается к щекам, удостоверяясь, что он всё ещё здесь. Ощущение отвратительное, но Харучиё чувствует себя хуже, слыша звон в ушах. Биение сердца, дрожь рук и всего тела заставляют его вцепиться в край лакированного стола. Он не осознавал — где он находится, что говорит Майки, да и что с ним вообще?       Манджиро всё-таки надавил и заставил вспомнить её имя. Чаще всего она ловко проскальзывала в его путаные мысли как нечто безымянное, имеющее очень привычный глазу облик. Но теперь… Теперь он помнит именно её, а не вид. — Его Минори

Ми-но-ри —

— Мино-ори       Помнит, как любил, забавляясь, вытягивать серединную гласную имени, извечно раздражая её этой привычкой.       Он помнит, как в один из дней подарил ей вместо упаковки губительных цветных таблеток букет нежно-белых роз.       Помнит, как она, в поддатии, возжелала его, молвив напрямую.       И Санзу не помнит, как вполпьяна согласился.       Но помнит, как однажды обнаружил её бледное бездыханное тело в их постели, усыпанной лепестками белых роз.       Он помнит, как хорошо им было вместе. Израненные души нашли смиренное успокоение, единя свои такие же израненные тела. Санзу по сей день держит в памяти её хрупкий облик и забавный нрав. Когда она уже жила у него, — что было под строгим запретом в организации, — они вместе проводили много времени дома. Чаще всего молча. Поначалу Минори было непривычно, удивляясь, она однажды спрашивала его:       — Почему молчишь? — маняще улыбаясь, она растягивала мелкие морщинки на опухшем лице. Санзу никогда не обращал внимания на её помятый видок по утрам, вспоминая обрывки вчерашнего дикого упоения. Совместный вещественный трип давал о себе знать, так что то, что она сидит перед ним на кухне в одной футболке, протягивая нездорово подрагивающей рукой чашку крепкого зелёного чая с молоком — уже безмерное счастье.       — Почему молчу? Молчание — золото, — спокойно, но холодно молвит Харучиё, забирая тёплый стакан из её рук. Недвусмысленно глядит в светлые глаза с осыпавшейся тушью на щеках. И то, верно — вчера Минори было совсем не до снятия макияжа. А сегодня… Сегодня — уже шесть вечера, но для них, в зашторенной кухне — самое светлое, доброе и раннее утро. Им достаточно их самих.       Минори ещё с минуту наблюдает за мужчиной, попивающим чай, а после задумчиво опускает взгляд в свою миску с рисом. Аппетит не шёл, что было вполне ожидаемо. Отложив палочки, Минори принялась за чай. Ей было над чем подумать, а на сегодня этого будет достаточно.       Санзу вспоминает мельчайшие детали, пребывая в немой прострации — в жизни это выглядит, словно он шокирован и не может вымолвить ни слова. Наверное, так оно и было — только на самом деле он, будто на кассетной плёнке, просматривал события из жизни, разворачивающиеся цветной лентой в разуме.