Любовь с детской площадки

Не изменяли привычкам, не мешались под ногами, они таковыми были рождены. Яркоглазыми, любящими ломать ноги где попало, с обëртками от конфет в дырявых карманах кофт и курток на вырост. Детскими, случайно обижающими и обижающимися. Влюблёнными – хотелось добавить. Уëн покачивал ногами, давно достающими до земли. Качель грустновато поскрипывала, напоминала игру ребячьих ладошек по расстроенному роялю. Ладошки, кофты, карамельки и игрушки для обмена – всë выросло вместе с Уëном, всë вросло, втопталось в память двора, в далёкую историю детской площадки, на которой дети толпами царапали коленки, теряли куклы с лопатками, уничтожали детство и бесцельно знакомились с понравившимися ребятами. Это дом с памятью, который однажды придётся бросить. Это храм, в который Уëн не верит. Он верит в мгновения, в незамысловатые чудеса и случайные встречи. Всё то, что может быть оправдано, но не доказано. Он управляет скрипом качелей, сдирает многолетнюю, когда-то кроваво-красную краску, ломает пальцы. Те ноют, но беззлобно. Ох, как это напоминает кое-что. Не именно участники зрелища, а ощущения. И скоро должен кто-то явиться. — Сколько лет не жди... — Всë равно придут дожди, — заканчивает и появляется ожиданный Сан. Коротко, так по-прежнему привычно улыбается, даёт понять, что всё в норме. Они в порядке. Ничего не изменилось. Всë на тех местах, на которых было. — Давно ждёшь? — Я пришёл, когда солнце было ровно над моей головой, — скучающе у него говорить не получается, Чон Уëн привык вываливать информацию сразу, не переваривая, давая возможность сделать это вместо него собеседнику. Сан виновато чешет загорелый нос, дёргает подаренную другом серëжку в ухе, а после, наконец, смотрит на Уëна так, будто они вновь стали теми, из кого так боялись вырасти. Они в порядке, просто они повзрослели. Они были в порядке годы подряд, просто сейчас всё изменилось. Они стали выше, они перестали умещаться на любимых качелях-дельфинах, либо те просто уменьшились в своём размере. Они перестали грызть леденцы, желая показать маме, что зубки ни в коем случае не сломаются. Они перестали верить во многое, что раньше для них было вроде религии. Из прошлого с собой они притащили лишь самих себя, дырявые кофты на вырост и местечко, где каким-то образом серьёзные разговоры до сих пор могли оставаться приватными. Они до сих пор кладут маленькие и подписанные на обратной стороне конверта письма в небольшое отверстие между дощечек под горкой. Это придумалось и прижилось с детства. Однако не ожидалось, что доживёт и до этих дней. Мальчики, будучи совсем маленькими, за пару минут раскрывали тайные места даже всех загадочно познавших мир взрослых. Каждый камень, каждая ступенька на горке и под ней были перепроверены десятками раз. Самые тайные и сложные детскому уму загадки решались благодаря банальному любопытству. В этом районе они были вроде банды сыщиков, юных открывателей писем. Поэтому, наверное, другие дети не особо ласково относились к ним и их увлечениям. Всегда хотелось быть самым оригинальным в запрятывании конвертов, нескольких монеток (на будущее, если вдруг мороженое из магазинчика напротив окажется непозволительно привлекательным), дневников для друзей в конце-то концов! Мало кому хотелось оказаться рассекреченным. Девочки и мальчики даже соревновались против отряда кладоискателей: кто быстрее и надёжнее спрячет карандаш или палочку от мороженного, при этом оставшись не найденным, – тот победит. Побеждали только Уëн с Саном, ведь остальным быстро надоедало находиться в страхе перед великими Мистером Первым и его Помощником. Сан всё ещё смеётся с их наспех придуманных кличек, Уëн – краснеет. Быть может, сама площадка подсказывала им, где именно стоит искать? Уëн любит своё детство и ненавидит период взросления, когда насильно приходилось осознавать собственную беспомощность и отсутствие полной всемогущности взрослых. Отрочество – это не всегда про радость. Детство по понятным причинам эти мальчики любят больше. — Прости, я искал обувь. — Или забыл о встрече? —...забыл. — Какой ты читабельный, — по-доброму улыбается. Чхве поджимает губы. Он никогда не смеётся. Он выдавливает подобие улыбки, будто ему смешно, но ему никогда не было весело с чьих-то шуток. Уëн бессовестно созерцает солнце, призывает Сана тоже. Оно играет с их лицами, режет на тонкие линии или превращает в холст авангардиста, греет и мешает глазкам разглядеть что-либо сквозь себя. И правильно. Вот Уëн бы никогда не позволил. Это Сан сделал самостоятельно. И Чон лишь чуточку... — Чем... — Ничем, ты знаешь, что ни у кого из нас нет даже предположений, чем бы заняться, — режет своим бодро-колющим голосом Уëн. — Мы переделали всё. — Тогда я даже не знаю, о чëм мы можем поговорить. — Мы вовсе не обязаны этого делать. — Ладно, — обиженно бурчит Сан, хотя не обижается совсем. Они не думают, а чувствуют. Думают о времени, когда без задней мысли могли и должны были чувствовать. — Ты же не скучаешь по... — Сан попытался задать вопрос, но не в силах был продолжить. — Скучаю. Я безумно скучаю по всему, о чëм бы ты ни спросил. Я зациклен на прошлом, я живу им. Я не могу не скучать по времени, когда мне было хорошо. Будь то человек, событие или случайность – я скучаю. Грубо, но чётко. Вот так он любит. Вот так он вспоминает каждую мелочь из детства, вот так провожает солнечные и последние дни. Вот так он скучает по тому, чем обладал, но не ценил. Страшно скучает по прошлому себе, по прошлому вкусу маминых пирогов, по коллекциям фантиков. Но не скучает по Сану. Он любым не вызывает жалкой тоски. Быть может, потому, что не живёт, как некоторые, прошлым. Быть может, потому, что думает о будущем, ценя прошедшие испытания. Это кажется таким привлекательным и пугающим. Пугающе-привлекательным. Скорее так. Ведь одним останется лишь Уëн. — Ты какой-то грустный сегодня. — Я всегда был таким с момента нашего взросления. И буду таким до нашей смерти. До нашей разлуки. — Не ной, у меня с собой конфеты. — Сан знает, что лишь прошлым и можно успокоить настоящего Уëна. Ведь Уëн знает, что будет совсем один. — Не сиди тут долго. Я домашку пойду делать. И не прощается, ведь Сан никогда не потеряет никого. Навсегда и вовек. Уëн останется один, ведь знает... Он достаёт помятый, давно приготовленный листок, изгрызанный карандаш, где-то на дне разбитой души находит желание функционировать, как это делают нормальные подростки. Дерево с грифелем в его руке творит невообразимые, болезненные, такие нежеланные чудеса. Сан, я... Он уверен даже по этому жалкому оторванному кусочку испорченного письма, что не сможет зажить нормально. Ты для меня – детство. Я не посмею называть то, что проживаю сейчас – жизнью. Это – не жизнь. Я ненавижу её. Я обожаю тебя, моё кошачье чудо с д.п. Прости, что опять так грубо (сугубо лично для тебя) и непонятно изъясняюсь в своих мыслях. Тебе придётся понять, ибо вряд ли, думаю я, когда-нибудь ещё я решусь на это. Я не хочу взрослеть. Я не вижу себя во взрослой, самостоятельной жизни. Я навсегда – неумелый ребёнок, которому лишь бы поиграть с тобой. Я вовеки – твоя прилипала, твой хвостик, покорно и вечно следующий по твоим пятам. Я признаю, что не смогу без тебя, но то, что я ощущаю сейчас, мне не нравится. У меня слишком печальные для тебя мысли, так что ими делиться не собираюсь. Ничего плохого для меня. Сан (мне так необычно, но нравится произносить твоё имя), пожалуйста, простишь меня за необдуманные поступки? Я ведь ещё (и навсегда!) ребёнок. А ты – моя любовь с детской площадки. Ты не слепой, сам догадался. Но мне кажется, что это необходимо было написать. Не то чтобы и это необходимо... Но я влюбился практически сразу. Ты был красив, когда помогал искать мою потерянную игрушку и строить замок мечты. Ты был мужествен, когда, будучи чуть-чуть постарше, говорил смело о своих мечтах. Я бы никогда не осмелился доверить свои чувства кому-либо. Ты смельчак, поэтому захватил моё сердце. Я всегда любил тебя, поэтому не хотел бы, чтобы всё было так. Но это необходимо для тебя, для твоего будущего, о котором ты так грезишь (я не в праве упрекать тебя за это, ты слишком счастлив, когда рассуждаешь об этом). Но я никогда не видел себя старше семнадцати. Ты кусок золота (не смейся), будешь нарасхват. Ты мой огонь – моя жизнь. Мои руки немного трясутся, прости за нелепость и корявость. Я не хотел столько говорить и позволять тебе ощутить. Наверное, тебе не стоило тогда знакомиться со мной. Что было бы, если бы я был один до этого времени? Стало бы мне лучше? Я не ощущаю себя хуже с каждым днём, за что огромное спасибо, но я не могу вылечиться от этого. Это как болезнь, только, зараза, вечная, юношеская, убивающая болезненно. Однажды мне приснилась меланома, и я был рад. Сан, прости. Прости меня, моя любовь с д.п. Никто не может дать мне дополнительного времени. А мне оно и не нужно. Прости? Звучит банальнее, чем «прощай». Ищи мои письма, мои следы на д.п. Будучи ***, я обязательно, специально для тебя, их оставлю.

От меня, влюблённого в тебя

с детской площадки

И кладёт письмо в их секретное место, которое, как бы Сан не отрицал, проверяется обоими на наличие поручений, приглашений и – изредка – признаний. Ведь Уëн знает, что однажды Сан уедет, а он – умрёт. Однажды и навсегда.