Это так больно...
Может я просто слишком слаб и мал для этого сурового мира?
Может отец был прав…
…Лучше бы я не рождался…
Жгучая боль обжигает небо и плавно переползает в самое сердце. Она, словно паук, плетет свои крепкие сети и окутывает собой всего Николаса: от кончиков пальцев ног до корней волос. Если дело касается боли, то Ники сознательно ничего не делает. Парень просто отдается течению, камнем идя на дно. Запершись в комнате, Николас Хэммик-младший никому не позволяет помочь себе. Он просто не хочет. Его уже не спасти. Возможно, он просто никому не нужен и его сказка закончится вот так: от потери крови, когда он вновь будет резать вены в ванной, слушая, как капля за каплей мерно бьются об белый кафель их ванной или его найдет мертвым в собственной комнате Мария, когда со слезами на глазах будет вытирать химическую пену с его губ. Он наглотается таблеток или спрыгнет с крыши их дома.Зачем ты переводишь кислород?
Ты слишком жалкий и слабый…
…Так зачем тебе жить?
Тебе ведь, Николас, просто не за что бороться…
Ты никому не нужен! И за тебя бороться никто не будет!
Собственные мысли в его голове действуют на нервы во время очередной истерики. Да, Николас Эстебан Хэммик действительно просто очень маленький и слабый для этого жестокого мира, диктующего свои немыслимые зверские правила. Ники просто тонет. Его просто кто-то спасает. Но он не знает, спасет ли его кто-то на этот раз. Страх окутывает тело, колени и руки начинают предательски дрожать даже тогда, когда он просто лежит завернутый в одеяло. Становится холодно. Холод и страх — ужасное сочетание, парень знал это наверняка. Слезы обжигают щеки и глазницы, когда он трясущимися руками тянется к таблеткам. Успокоительные. Те, что когда-то пила мать, когда у нее начались проблемы с психикой. Возможно, он просто сходит с ума. Вам никогда не говорили в детстве, что бабочки настолько хрупкие создания, что могут умереть от малейшего прикосновения к их крыльям. Дело в том, что если вы возьмете бабочку в руку, то случайно смахнете пыльцу с ее изящных крыльев и бабочка больше не сможет летать, в конечном итоге ее ждет смерть. Бабочка умрет из-за случайного касания, и в этом будете виноваты вы. Никки и есть мотылек, несчастная бабочка, крылья которой безжалостно рвут, вырывают из крохотного тельца и втаптывают в землю. Он хрупкий и беззащитный. Никто просто не дает ему шанса. Еще младшему Хэммику постоянно холодно, словно тысячи ледяных рук обнимают его, окружают плотным кольцом холода и страха, сжимают так сильно, что у него вот-вот сломаются ребра. Словно его обнимает само одиночество. На запястьях виднеются белые холодные рубцы старых шрамов, из свежих мелкими каплями собирается горячая алая кровь. Николасу Эстебану Хэммику непременно нужен спасательный круг, хотя бы что-нибудь способное помочь ему выбраться из болота, в которое загнал его Лютер и он сам. Никки нужна семья.***
— Уйди, Никки, ты слишком шумный, — ворчит Аарон, когда макушка парня показывается из-за двери. Он натянул свою привычную улыбку, словно с ним все хорошо. — Тебе сложно поговорить с любимым кузеном? Блондин в недовольстве закатывает глаза, цокая языком: с «любимым кузеном» разговаривать он точно не хочет. Вытянув из-под себя большого плюшевого медведя, одним метким броском запустил его в голову Хэммика: — Блять, Никки, не хочу я с тобой разговаривать. Я занят. Просто иди нахуй.Аарон всегда был таким: колючим и холодным.
Твой холод меня убивает. Неужели я тебе в правду не нужен?
Дверь с жалобным скрипом медленно закрылась, по коридору послышались тихие отдаляющиеся шаги. На самом деле, Никки специально шел медленно, где-то в глубине его души в клетке билось желание, чтобы его кто-то остановил, отговорил от плана, уже давно созревшего в голове. Хэммику нужен Эндрю, прямо сейчас. Очень нужно услышать его голос и в последний раз, вероятно, потрепать его белоснежные волосы, точно такие же как у Аарона.Останови меня, не дай мне найти Эндрю.
Позволь мне почувствовать себя нужным.
Но Аарон так и не вышел. Не захотел или действительно был занят. Парень не знал.Тебя можно понять: ты тоже своего рода мотылек,
только ты не готов к скорой смерти, в тебе ещё есть силы.
Как же я тебе, мать его, завидую.
***
— Я ведь уже говорил тебе, Никки-солнышко-Хэммик, — Эндрю закурил сигарету и серая струйка дыма начала медленно подниматься к небу, растворяясь в его синеве. Миньярд запрокинул голову, открывая некогда спрятанное за копной светлых волос расслабленное лицо. Он был похож на океан: спокойный и загадочный. — Однажды ты перестанешь светить. — Приоткрыв глаза, словно хищный зверь изучающий свою жертву, блондин беглым взглядом пробежался про силуэту кузена. Что-то не так и Эндрю это чувствовал. — Как любая другая звезда, свет которой уже не имеет значения.Понимаешь, я устал. Нет, я запутался. Мне так страшно, Эндрю.
Останься, посиди, поговори со мной. Можешь не говорить,
ты прекрасный слушатель, поэтому говорить буду я.
Просто, пожалуйста, не дай мне сойти с ума. Вас можно понять,
вы ведь такие одинокие с Аароном. Я ничего не смог вам дать, простите меня за это.
Я вас люблю, правда. Просто иногда…
Понимаешь, Эндрю, отец отказался от меня. Ты знаешь.
Почему мне так больно?
— Ты считаешь, я никому не нужен? — Никки сжимает руки в кулаки, ногти больно впиваются в нежную кожу ладоней. Становится очень больно и он чувствует, что все ещё жив. Что-то крепко-накрепко связало его, просто не дает отойти от кузена.Пожалуйста, не говори «да». Я прошу тебя. Скажи все, что душе угодно.
Пусть это будет «Иди нахуй, Хэммик» — я пойму. Или не говори ничего — я тоже пойму.
Не оставляй меня одного. Мы ведь семья, помнишь, Эндрю Джозеф Миньярд? Мы семья. Накричи на меня, ударь — сделай хоть что-нибудь, чтобы я снова почувствовал себя живым.
Ты справишься… Пожалуйста.
Эндрю молчит с минуту, лишь звуки города то и дело разрывают щемящую тишину. Слезы собираются где-то в уголках глаз и Николас уже не может сдерживать очередной истерический порыв. Просто падает на колени, перестает слышать и видеть на какую-то долю секунды. Будто он умер на короткое мгновение. Грудь разрывается от нарастающей боли и парень уже не может себя контролировать. Он просто вцепился пальцами в черную рубаху кузена, как только тот подошел ближе. Николаса заколотило, пальцы постоянно нервно подрагивали и ноги резко потяжелели в голенях. Он не может встать. Может быть просто не хочет. — Я считаю, что тебе не следует забивать свою голову подобной херней, Никки. Это тебя изводит. Просто нажрись в хлам в каком-нибудь клубе или закажи себе какого-нибудь симпатичного парнишку или двух в стриптиз-баре. Закинься, наконец, остатками «пыли» и кайфуй от жизни. Спроси у Аарона. Никки лишь сильнее прижимается к кузену. Он готов вот-вот закричать, показать всем, насколько он, Николас Эстебан Хэммик, слабый и жалкий. Насколько он маленький. — Почему мне так больно, Эндрю? — Я не знаю. — Почему?! — Потому что ты слишком хороший, Никки. Хорошим людям часто приходится нелегко. Ты слишком добр ко всем, но все, к сожалению, плевать на тебя хотели. Поэтому тебе больно.Спасибо, что не отвернулся от меня, кузен. Нет, брат.
Прости за то, что я вытворил сегодня. Я полный идиот.
Прости, прости, прости. Я… Я… Прости…
Как больно, господи, как же больно. Прости, прости!
На короткое мгновение Никки почувствовал — его кто-то спасает. Когда он тонул его обязательно кто-то спасал. Кто-то ворчливый и маленький, выросший у парня буквально на коленях. Дышать стало неимоверно сложно: плотный ком созрел в горле и напрочь перекрывал доступ к кислороду. Эндрю всегда спасал Хэммика, попытался и на этот раз.Тяни, ты все равно меня не вытянешь — тяни.
Дай мне почувствовать, хотя бы на короткое мгновение, что я кому-то нужен.
Спасибо тебе, Эндрю. Спасибо.
По спине пробежал холодок. Эндрю ушел, не проронив ни слова. Быстро и легко, как обычно это делают тени минувших воспоминаний.***
«Отец ненавидит меня — это видно, с каждым новым днем ненависть с большей силой пожирает его сердце. Ненависть — это просто голодный зверь, а я для неё — желанная добыча. Мать ничего не делает, даже не пытается. Меня не существует уже давно, ведь я умер не только для них, но и для себя. Я скучаю по Эрику: из-за каких-то проблем на работе у него катастрофически мало времени, так что мы почти не созваниваемся, даже не переписываемся. Он не знает. Я надеюсь, никогда не узнает. Я уверен на восемьдесят процентов, что он будет волноваться, я не хочу. Он всегда волнуется и это очень мило. Я люблю его, но если записи увидит отец… …Успокоительные не помогают, так что я пытаюсь не накручивать себя. Получается плохо. В общем, умереть, конечно, хочется, но не так сильно. Надеюсь, меня переубедят. Мне страшно. Я так не хочу умирать. Но я…» Последние слова даются ему особенно сложно: «…должен умереть».Ты ведь жалкий кусок мусора, Николас Эстебан Хэммик!
Ничтожество! Гадкий и мерзкий, как тебя вообще земля носит, богохульник?
Неправильный ты какой-то, сломанный. И от этого такой одинокий и весь из себя веселый.
Защищаешься. Какая мерзость. А ведь я был уверен, что справлюсь…
Как же я, черт возьми, ошибся.
Он не хотел улыбаться. Никогда не хотел. Каждый раз натягивая улыбку для других, он день ото дня играл роль счастливого человека. Как же они ошибаются. На самом деле Никки — просто хороший актер. Настолько хороший, что сам поверил в собственную ложь. У него далеко не все хорошо; он каждую ночь думает о том, что вероятно не доживет до завтрашнего дня. Он тонул. Тонул и ничего с этим не делал, даже не пытался.Так будет лучше.
***
— Ты мне не сын! Это ведь такой грех, Николас… Лучше бы ты не рождался! Никки уже привык к такого рода нападкам отца. Он и раньше догадывался, что является его балластом и Лютер действительно жалеет о его рождении. Задолго до того, как Хэммик-младший признался в своей ориентации. Старшего это добило: он возненавидел собственную кровь, собственное творение. Но услышать эти слова, брошенные невзначай, с довольной ухмылкой и премерзким огоньком в глазах — было страшно. Страшно обидно.Ты давно уже это должен был понять, малыш-Никки. Я давно должен был…
Для него меня уже не существует, я лишь старое воспоминание, постепенно стирающееся из его памяти.
Для него я уже давно мертв. Отец похоронил меня в своем сердце и этого не изменить.
Но где-то глубоко в груди малым огоньком теплилась надежда, что он, такой взрослый и мудрый, поймет, что на самом деле Никки хрупок и нежен, что Никки тяжело и ему нужна помощь как никогда. Жадная трясина все больше и больше затягивала младшего в болото. — Я тебе не нужен? — это скорее был не вопрос, а неоспоримый факт. — Да черта с два мне будет нужен мелкий педик со своими нелепыми планами на будущее! Ты, Николас, неправильный, негодный, понимаешь? Ты — ошибка природы. Я воспитывал тебя, как нормального человека! Почему ты такой? За какой грех я расплачиваюсь такой высокой платой? Уйди с глаз моих долой и никогда больше не появляйся! Ты мне не сын! Мне не нужен такой как ты. Каждое слово Лютер вырезал на сердце Николаса с особой злостью. Хэммику-младшему больно, ему прямо сейчас хочется убежать, спрятаться, так чтобы его никто не нашел, и долго-долго плакать. «Хорошим людям часто приходится нелегко, » — сказал Эндрю, но Никки уже точно не знал, можно ли его считать хорошим человеком. Он весь — с ног до головы — какой-то «не такой», недостаточно хороший. Такой жалкий. Одинокий. И одинок он даже не от того, что семья класть на него хотела, а из-за людей вокруг: они были серыми мышами, постоянно снующими туда-сюда. Ему было не с кем поговорить, в конечном итоге осталась лишь серость города, пылающие ненавистью глаза Лютера, мнимое безразличие Аарона и он сам.Пап, тебя можно понять, и я даже не пытаюсь тебя оправдать. Ведь я — мальчик-неоправданные-ожидания. Ты меня ненавидишь, и я могу это понять. Я — сломанная игрушка. Ты меня таким сделал. Наверное, мне пора повзрослеть. И ты будешь чертовски прав, отец, когда с новой силой возненавидишь меня. Ведь мы — семья. Все мы. Неправильная, хрупкая и даже в какой-то мере поломанная собственными идеалами и традициями, но мы семья. И мне очень жаль, отец, что до самого последнего моего вздоха ты не сможешь понять это. Мы все до чертиков холодные и колючие — это жизнь нас такими сделала. И мне так больно от того, что с собственной семьей я не могу быть собой. Разве я настолько плох, отец? Разве я не достоин жизни только из-за любви к человеку? Я не оправдываю тебя, пап. И ты тоже не пытайся.
Кажется, Мария уронила стопку стеклянных тарелок, но Николас не слышал: не слышал треск бьющегося стекла, не слышал, как мать подбежала к нему, чтобы проверить не поранился ли он. Не почувствовал, насколько крепко она его обняла и как пристально всматривалась в затуманенные пеленой слез глаза. Кажется, парень даже перестал дышать. Никки видел перед собой лишь залившиеся гневом глаза Лютера. Его отца. Звонкая пощечина выбила его из прострации. Теперь он слышал и чувствовал все: от звука биения собственного сердца, вплоть до склизкого страха, извилистой холодной гадюкой рассекшего тело.Ненависть такая страшная… Я совсем не узнаю тебя, пап.
Что ты с собой сделал… Прекрати это…
Я не могу больше, серьезно.
Еще одна сильная пощечина сбила с ног, кажется, Никки разбил себе губу и это его кровь — такая горячая и вязкая, собралась на зубах. Металлический вкус заполнил рот, и младший теперь уже не мог точно сказать, сколько именно ударов нанес Лютер за считанные секунды. Три или четыре раза он ударил Хэммика по лицу, потом ещё пару раз попал по рукам и ногам. Одними синяками парень не отделается. В глазах отца жарким пламянем пылала ненависть, сжигающая все на своем пути.Ведь это совсем-совсем не больно… Или я уже привык к этому?
Я не знаю. Как будто все так и должно быть, будто это правильно…
— От чего так больно сильно, мам? — губу обожгла боль, когда Мария слегка коснулась её смоченным в перекиси ватным диском. — Жжет? — заботливо поинтересовалась она, приступив к другим ссадинам. Бегло оценив ситуацию, Никки насчитал четыре больших синяка и три поменьше, семь ссадин и один отек. — Он просто не может по-другому, ты должен понимать. Взрослый же уже мальчик. Просто знай, что я люблю тебя. Мария подула на жгущие от перекиси ссадины, вытирая образовавшуюся пену новым ватным диском. Она ведь всегда была рядом, такая же хрупкая, маленькая и беззащитная, как и сам младший. Мать просто не может его защитить. От вопиющей несправедливости защипали глаза. — Ну же, сынок, не плачь. — Она мягким движением кисти смахнула скатывающуюся по щеке слезинку. За ней тут же последовали ещё и ещё, тогда Мария просто обняла сына. — Мы разведемся, обязательно разведемся. Только не плачь. Мы обязательно придумаем что-нибудь. Тем более подумай о кузенах, какой пример ты им подаешь? Притворная серьезность женщины ярко контрастировала с ее внешним обликом нежной и заботливой матери, такой Марию парень видел впервые. Никки нравилось это. Настолько, что мимолетная радость расцвела на его лице легкой улыбкой. — Вот видишь, ты такой красивый, когда улыбаешься, мой маленький ангел. Моя Полярная звездочка. — Почему сразу Полярная? — Потому что, мой мальчик, она светит ярче всех. Не только себе, но и другим. Знал бы ты, как я тебя люблю, мой хороший.Знала бы ты, матушка, как сильно я люблю тебя.
Но твоей заботы и толики мудрости Эндрю не хватает, чтобы спасти меня.
Прости меня, мама, но твоя Звездочка давно потухла. Ее ждет конец. Она исчезнет навсегда, Meine Seele.
Ты такая нежная, береги себя и Аарона, он ведь так будет переживать.
Он с виду такой колючий, а внутри что — плоть и кровь — настоящий человек.
Я ведь вас всех люблю и вы любите меня, когда будете смотреть в ночное небо.
Я обязательно стану звездой, как в детский сказках, которые ты мне рассказывала.
Такой яркой, чтобы вы меня могли везде увидеть. Пока её тоже не затянет болото.
Цените то, что у вас есть. Я вот, к сожалению, не смог.
Никки больше не плакал, приберег слезы для серьезного и самого важного разговора. Он все глубже и глубже уходит под воду, отказываясь от помощи, полностью уверенный в своей правоте. Младший просто опустил руки.***
Шум дождя в какой-то степени действует успокаивающе. Никки любит дождь или любил — он уже сам не может разобраться. Ожидание постепенно переходит в страх, а страх — в тихое ликование, потому что младшего никто так и не попытался спасти. Вернее, так считает он сам. Парень уже успел перекинуться парочкой прощальных слов с командой и Лисы были не в восторге — шутка затянулась надолго. Команда так думала. Как же они чертовски ошибаются. Тихие гудки щекочут нервы и руки начинают предательски дрожать. Нет, он обязательно должен дозвониться, должен поговорить. Хотя бы два слова и его уже не будет мучать совесть. На том конце подняли трубку: — Алло, Никки? — голос бархатистый, взволнованный в ожидании скорого разговора, такой родной.Знал бы ты, Эрик, ради чего я тебе позвонил…
— Эрик! Я наконец до тебя дозвонился… — Да, связь тут, конечно, не к чертям. — Предательский всхлип вырвался наружу. Хэммик надеялся, что Эрик не разберет или сошлет все на дождь или городской шум, но Клозе понял, — Никки, что-то случилось? Ты плачешь? На той стороне за него волнуются. Действительно волнуются и от этого стало так больно в груди. Сердце обливалось кровью только от мысли: придется врать. Врать любимому человеку, а потом морально уничтожить. Никки просто кусок дерьма, по крайней мере он считает себя таковым. Слезы скатываются горячими ручейками по щекам. В ушах быстрый стук его сердца и медленное дыхание Эрика. — Н-нет, все хорошо. Делает шаг в сторону бетонного края краши, где некогда разговаривал с Эндрю — шаг к скорой смерти. Его накрывает с головой осознание того, что это, мать его, последний их с Эриком разговор. Что сейчас он ведет себя, как последний мудила. Клозе готов ждать, готов помочь, но парень сознательно отказывается от помощи самого важного человека в его жизни. На секунду он представил, что холодного дождя нет, что его отношения с отцом теплые и его больше ничего не тянет вниз, в его персональное болото. Но в настоящем времени все было в точности наоборот.Ты не поможешь, просто не сможешь. Ситуацию не исправить.
Мне никто не сможет помощь. И я уже решил. Я тряпка. Меня сломали.
Я заслужил это? Вероятно, да…
— Никки, пожалуйста, на несколько секунд закрой глаза, хорошо? — И Николас закрыл. Перед глазами все черное, словно на город опустилась непроглядная ночь, а шум дождя прерывал тихий шепот Эрика: — Представь, что я рядом с тобой. Думай о том, как я крепко обнимаю тебя, Mein lieber… Вообрази мое тепло и как я целую тебя в затылок, я ведь так сильно ich liebe dich, mein lieber Engel. — Und ich liebe dich, mein liebster Schatz.Я правда тебя люблю. Настолько, что на секунду мне перестало быть страшно. Я даже полюбил жизнь на несколько минут.
Я так хотел тебя обнять, так ждал твоего звонка…
Но я не могу больше, понимаешь? Ты должен понять…
Ты найдёшь себе кого-нибудь получше… Прости, прости. Как жаль, что наш последний разговор скоро закончится…
Никки смотрит вниз, туда, где город стал совсем-совсем серым, где люди ходят под черными зонтами и ездят тусклые машины. Кажется, его мир уже давно потускнел или он просто отчаянно верит в это. Эрик не бросает трубку, вероятно ждет продолжения разговора. Младший поднимается на бетонный выступ, где недавно сломали ограждение.Тут ведь так опасно, ненароком может кто-нибудь выпасть… Интересно, правда ли жизнь проносится перед глазами?
Или я уже настолько слетел с катушек, что мне уже все равно на будущее? Его просто не будет. Его изначально не было.
Эндрю будет сердиться… Как жаль, как жаль, что я не успел погулять на их с Нилом свадьбе.
А Кевин? Кажись он мне уже третью неделю должен бутылку виски.
Столько ещё я не успел сделать…
— Знаешь, Эрик, — вдруг прервал молчание Хэммик и он уже не пытался сдерживать слезы, — я ведь так сильно люблю тебя… — Никки, что ты… — …Не перебивай меня. Я всегда буду любить тебя и ты будешь чувствовать мою любовь. Я буду тебя защищать, клянусь, meine liebevolle sonne. Но взамен пообещай мне, что не будешь винить себя или меня, мою семью и так далее. Я сам решил, потому что, видимо, в мире столько всего ужасного, что мой мозг принял решение просто исчезнуть. Закрыть глаза и больше никогда не открывать. — Что? — голос на том конце заметно дрогнул. — Никки, ч-что ты такое говоришь? — Просто пообещай мне! От влажности волосы прилипли к лицу, дождь смывал все новые и новые слезы. Голова закружилась. Там внизу, где сейчас спокойно и тихо, через несколько минут станет невообразимо шумно. Никки представил, как вокруг него будут ходить копы и закрывать мертвое тело от чужих глаз. Как город на несколько секунд умрет вместе с ним и как весь университет будет плакать по Хэммику-младшему. Город потускнеет ещё больше, только Николас этого уже не увидит. — Обещаю… И этих слов было достаточно. Хрупкое тело покачнулось от сильного порыва и равновесие удержать не удалось. Николас Эстебан Хэммик, наконец, полностью сдался. Болото поглотило его, а бьющиеся об серый асфальт капли дождя постепенно уносили все его мысли ниже и ниже. Несколько мучительных секунд и Николас понял:Неужели все это было зря? Неужели мне пришлось умереть, чтобы почувствовать…
Я такой идиот. Простите меня все, кто весь вечер и всю ночь будут плакать обо мне.
Наверное последний пост в твиттере «Удачной игры Лисам!» звучал слишком отстраненно…
…Жаль, что я уже не успею его исправить…
У него осталось всего несколько секунд — совсем немного времени, чтобы в полной мере осознать: он вот-вот умрет. Жизнь не проносилась перед глазами, наоборот, парень словно в замедленной съемке видел, как медленно приближается его тело к мокрому асфальту, как он постепенно догоняет дождевые капли и ощущал как тяжелое чувство вины сдавило сердце. — Verzeih mir. Ich werde dich immer lieben, mein unerfüllter Traum. — дрожащими губами прошептал Никки и это были его последние слова.
