Чужаки

      Переступив порог Бюро в конце рабочего дня, Гитлодей с неудовольствием обнаружил, что на улице льёт сильный дождь.       Ливни не были редкостью в Амароте, располагавшемся на берегу моря, но обычно служители Бюро погоды предупреждали о них заранее или ставили щиты, ограждающие город от пронзительного ветра и проливного дождя. Однако в этот раз что-то пошло не так.       Косые нити дождя сверкали в желтоватом свете фонарей, отражавшихся в мокрых фасадах домов. По ставшим уже довольно большими лужам бесконечно расходились круги от мириадов падающих капель. Ветер завывал в узких пространствах между домами, трепал ветки деревьев, играл плетьми в изобилии растущего на зданиях плюща.       Окутав себя слабым эфирным щитом — та малость, которую он мог сотворить ради собственного благополучия без особого ущерба для своего резерва, — Гитлодей спустился с крыльца. Щит ограждал его от воды, но, к сожалению, не защищал от ветра, который безжалостно трепал балахон и волосы. Выбирая дорогу между лужами, Гитлодей зашагал к шарду эфирнета. Обычно после работы он добирался до дома пешком, но сегодня, учитывая обстоятельства, был склонен изменить своей привычке и воспользоваться телепортацией.       Он уже почти настроился на точку перехода, как у стены жилого здания шевельнулось что-то светлое, привлекая его внимание. Гитлодей поднял голову. Под узким портиком, под сенью спускающихся по стене зарослей плюща, пряталась от дождя знакомая беловолосая фигура.       Ей, чужачке, разрешили не носить маску, но балахон выдали — чтобы не сильно отличалась от остальных. Предоставили место работы — у него в бюро, под покровительством архивиста Гелланика, добродушного зануды, который любил поболтать и ненавидел бумажную работу, но свои обязанности по поиску архивных справок выполнял всегда с исключительным педантизмом. Он был рад перевалить на неё часть своих обязанностей, а она, ни капли не возражая, взялась за них с упорством перфекциониста, и с её приходом отчёты из архива стали иметь куда более удобочитаемый и даже строгий вид.       Гитлодей часто встречал её в коридорах и залах Бюро. Белые волосы, нахмуренные светлые брови и внимательный взгляд чёрных глаз. Эти странные кошачьи уши на макушке, всегда прикрытые капюшоном; длинный хвост, который она так же успешно прятала. В руках вечно книги и пачки бумаг, перепачканные чернилами пальцы... Стремительные шаги, мягкие движения. Молчаливая, тихая и скромная, но Гитлодей сильно подозревал, что на самом деле в глубине чёрных глаз прячется если не демон, так как минимум чёрт.       Запас её эфира был ещё меньше, чем у фамильяра. Пользоваться им она и вовсе не умела. Именно поэтому она сейчас жалась к стене, ожидая, когда закончится дождь, вместо того, чтобы окружить себя щитом и спокойно отправиться домой.       Гитлодей решительно убрал руку от шарда и шагнул к зданию. Заметив его, чужачка подняла голову, и в её глазах, где ранее царили грусть и обречённость, проявилась искра надежды.       — Шеф Гитлодей?       — Виринея, вы собираетесь провести здесь всю ночь?       — Не собираюсь. Но у меня нет выхода. Если только промокнуть до нитки, что неизбежно приведёт к лихорадке.       — Идёмте.       Он расширил щит, ощущая, как стремительно опустошается его резерв. Запаса не хватит надолго; нужно скорее отвести её домой.       — Где вы живёте?       — В доме напротив Секретариата.       Гитлодей обнял её за плечи, прижимая к своему боку. Ощутил, как заметно она вздрогнула.       — Холодно?       — Немного.       Вдвоём обходить лужи стало труднее. Они шагали под жёлтыми пятнами фонарей, каблуки глухо цокали по мокрой плитке мостовой. Виринея быстро приноровилась к его шагу, и, несмотря на значительную разницу в росте, почти не отставала.       — Как вам работается в Бюро? — надо было с чего-то начать разговор. Идти молча было невыносимо скучно.       — Приемлемо, — она пожала плечами. — Работа простая, но нудная. Впрочем, я не жалуюсь. Главное, что хватает средств, чтобы прокормить себя и брата.       Брат. Точно. Она ведь появилась тогда не одна. Гитлодей живо вспомнил рыжеволосого гибкого мальчишку с прозрачными жёлтыми глазами и большими заячьими ушами, торчащими от макушки. Как же его называли? Кажется, Зак.       — Ваш брат в добром здравии?       — Что ему будет, чертушке, — голос Виринеи заметно смягчился. — Целыми днями торчит в своём обожаемом Элписе.       Она хихикнула себе под нос, но быстро глянула на него и сразу посерьёзнела.       — Я прекрасно его понимаю. Элпис — невероятно красивое место, — улыбнулся Гитлодей, отвернувшись от очередного порыва ветра и своим телом прикрывая от него Виринею. Встретился с ней глазами и нахмурился, заметив на её лице странное, непонятное выражение.       — Всё в порядке?       — Почему вы мне помогаете?       Он нахмурился от неожиданности, глянул вопросительно.       — Зачем это вам, шеф Гитлодей? — продолжала она, перепрыгнув очередную лужу. — Вы могли уже быть дома, но ведёте меня сквозь ветер и проливной дождь... Ради чего?       — Разве не очевидно? Вы нуждались в помощи.       — До вас мимо меня прошли как минимум десять человек. И ни один не выразил желания проводить меня или создать для меня щит, чтобы я могла добраться домой. Вы единственный предложили помощь. И я не понимаю, почему.       Гитлодей ощутил тяжёлую досаду на соотечественников. Отказать в помощи нуждающемуся, пусть даже он из другого мира, было верхом подлости. Он представил, с какой яростью по этому поводу высказался бы Азем. Выражение «напыщенные идиоты» было самым слабым из того, что пришло ему в голову.       — Я не привык оставлять людей в беде.       — Даже существ из иного мира?       — Откуда бы они ни были. Разве есть разница?       Виринея тяжело молчала. Сквозь балахон Гитлодей ощутил, как закостенело её тело.       — Для кого-то есть.       Внезапно несколько кусочков головоломки встали в голове Гитлодея на нужное место. Он понял, почему она всегда молчит, почему никогда не ходит на обеды и общается только с Геллаником. Почему её брови всегда нахмурены. И остановился, повернув её к себе лицом.       — Вас травят, Виринея?       — Нет. Игнорируют. Это ещё хуже.       Гитлодей вдруг понял, что так оно и есть. Амаротинцы избегали её. Лишь Гелланик искренне и тепло относился к чужачке, за несколько месяцев работы бок о бок узнав её куда лучше, чем он сам — что было вполне объяснимо.       Злость колючими мурашками прошла по позвоночнику. Твёрдо решив обсудить этот вопрос с подчинёнными, Гитлодей сжал руку в кулак.       — Напыщенные идиоты.       Удивление отразилось на лице Виринеи. Он хотел сказать ей что-то ободряющее, но вдруг ощутил, как дрожит щит. Резерв стремительно истощался, нужно было торопиться.       До её дома оставалось не больше полусотни ялмов.       — Нужно ускориться, Виринея. Я не смогу удерживать щиты дольше двух минут.       Она кинула на него беспокойный взгляд, кивнула и шагнула вперёд. Быстрыми шагами они преодолели половину пути, но остановились, когда дорогу им преградила большая лужа, растянувшаяся во всю ширину мостовой.       — Проклятье, — ошарашенно сказала Виринея. — Тут даже по обочине не пройти.       Гитлодей напряжённо раздумывал. Щиты дрожали всё сильнее, и отыскать в резерве хотя бы толику эфира для заклинания перемещения на короткую дистанцию не представлялось возможным. Виринея присела, зачем-то опустила пальцы в воду. Вздохнула и начала снимать туфли.       Она что, собралась идти босиком по воде?       Он не мог позволить ей этого. Не хватало, чтобы она простыла.       Виринея выпрямилась, держа в руке обувь. В ту же секунду Гитлодей шагнул к ней и стремительно подхватил женщину на руки. Она хрипло охнула, вцепилась в его плечи, глянула большущими глазами.       — Зачем?!       Оставив вопрос без ответа и крепко прижимая её к себе, Гитлодей пошёл прямиком по луже, с неожиданным для себя удовольствием наблюдая, как её щёки заливает густая краска смущения, брови заламываются вверх, а уголки губ неудержимо расплываются в растерянной ухмылке.       — Ну зачем вы... — шёпотом сказала Виринея.       Всё так же молча он шагал к её дому. Подол балахона уже был тяжёлым от влаги, а ботинки промокли насквозь. Но тёплое чувство в душе перекрывало все эти неудобства. Ему действительно было приятно ей помогать. Пусть и немного похулиганив в процессе.       В конце концов, краснела она очень мило, а искренняя благодарность и беспокойство за него очень легко читались на её лице.       Опустив её на крыльцо, Гитлодей, наконец, снял щиты, выжал подол и открыл дверь. Холл был пуст, но ярко освещён, в нём было тепло; откуда-то из глубины здания пахло вкусной выпечкой. Гитлодей сглотнул: организм всеми способами старался восполнить резерв, и потому ему неимоверно хотелось есть.       Уже внутри Виринея обулась. Красные пятна ещё не сошли с её лица, и она заметно прятала глаза.       — Спасибо вам, шеф Гитлодей, — тихо сказала она.       — Не за что, Виринея. Доброй ночи.       Он уже почти шагнул за порог, как твёрдые пальцы вцепились в его локоть. Гитлодей вопросительно взглянул на чужачку.       — Может, зайдёте? Ваш резерв опустошён, дождь и не думает заканчиваться. Вы промокли. Переждите у меня непогоду.       Он внимательно смерил её взглядом. Стоит ли? Ему действительно необходимо было обсохнуть и восполнить запас эфира. Что ж. Всё, что ни делается...       — Не откажусь.       Она смущённо и радостно улыбнулась. Шагнула к лифту, нажала кнопку вызова. Оставляя на полу влажные разводы и капли, Гитлодей шагнул в лифт и удивился, заметив, что она давит на самую верхнюю кнопку.       — Виринея, почему вы живёте на самом верху башни?       — Там маленькая стоимость жилья, — она развела руками. — А ещё — очень красивый вид из окна. Амарот прекрасен, особенно ночами...       — Согласен, — кивнул Гитлодей, но сделал себе отметку: нужно обсудить с коллегами вопрос оплаты её труда. Лифт мягко затормозил, он вышел из него первым и спустя минуту, когда она открыла дверь, оказался в самом уютном доме из всех, которые он успел повидать.       Мягкая светло-зелёная софа, уютные кресла, расписанные узорами стены, витражные окна, занавешенные тяжёлыми шторами. Растущий по одной из стен плющ, множество растений повсюду. Мягкие ковры под ногами. Стопки книг в шкафу и на полу рядом, пара книг на софе, полуприкрытых узорным платком...       Пока он оглядывался, Виринея разулась у порога, прошла по дому, открыла дверь второй комнаты, столь же уютной, но куда более маленькой — в ней большее место занимала широкая кровать, усыпанная подушками. Там она достала из шкафа что-то узорчато-белое, вернувшись, протянула это Гитлодею.       — Ваш балахон нужно просушить. Переоденьтесь пока. Обувь оставьте у порога.       Вслушиваясь в тон её голоса — не просьба, а мягкое требование хозяйки дома, — он послушно стянул обувь и балахон и с удовольствием отметил, что его короткие, до середины икры, штаны почти не намокли. Передав в руки Виринеи мокрую одежду, развернул то, что она дала ему, и удивился.       Тонкая полупрозрачная рубашка с узорным подолом, длинными рукавами и рядом пуговиц по одному из краёв. Твёрдые манжеты и откидной воротник. Сунув руки в рукава, Гитлодей подошёл к висящему на стене зеркалу и удивился, насколько хорошо выглядит. Белая рубашка, даже не застёгнутая, словно подчёркивала его фигуру, оттеняла цвет волос, делая их ярче.       Позади него раздался вздох удивления. Гитлодей обернулся. Виринея стремительно пересекла комнату, остановилась в двух шагах. Она тоже сняла свой балахон, переоделась в длинное, до колена, платье нежного фиолетового цвета. Оно чертовски ей подходило.       Гитлодей не мог оторвать взгляда от двух больших кошачьих ушей на её макушке. Покрытые белым, в тон волос, пушком, розовые внутри. Его невыносимо тянуло их потрогать.       Движение внизу привлекло его внимание. Хвост. Пушистая белая шерсть покрывала его густым слоем и даже издалека казалась чертовски мягкой.       — Вам идёт, — сказала она, краснея. Поспешно отвернулась, подхватила с софы платок, накинула на плечи. Шагнула к кухоньке, стоящей в углу, быстро развела огонь в печи, поставила чайник.       — Вам тоже, — произнёс ей вслед Гитлодей. Сел на софу, взял книгу. «Трактат о словосложении», трудная вещь, написанная ужасно канцелярским языком. Вторая книга оказалась не лучше — «Рифма и ритмика эпической поэзии».       — Интересуетесь словесностью?       — Не могу не. Считайте, это моё маленькое хобби.       — Не могу поверить, что вы осилили «Словосложение».       Она звонко хихикнула, поворачиваясь к нему.       — Чертовски наивная вещь. Утверждать, что словосложение есть основа наук... это ж каким смелым человеком нужно быть.       Гитлодей взметнул бровь. За эти короткие полчаса она раскрылась перед ним с таких сторон, которые он и не подозревал. Он не мог предугадать, что эта всегда строгая женщина может краснеть и смущаться, как девчонка; что она интересуется словесностью и может высказывать умные и обоснованные суждения; что под тяжёлым балахоном скрывается нечто мягкое, уютное и летучее, но с твёрдым стержнем в середине.       На столик рядом со стуком опустилась широкая тарелка с выпечкой. Звякнули чашки. Одно печенье упало с края, Виринея потянулась за ним.       Гитлодей стремительно выхватил печенье из-под её руки. Острые ноготки щекочуще царапнули его пальцы. Она взметнула ресницы и ошарашенно смотрела, как он жуёт печенье.       — Мой хэдканон, похоже, подтвердился, — пробормотала она себе под нос.       — Что?       — А, ничего... Так...       На плите забулькал чайник. Виринея встала, пошла заваривать чай. Гитлодей стянул с тарелки булочку, запустил в неё зубы. Булочка, к его удовольствию, оказалась с джемом.       Виринея хлопотала с чайником. Гитлодей смотрел на её силуэт, следил за гибким хвостом, при этом думая — логично, — о ней же.       Почему-то удивлять и смущать её было приятно. Приятно сидеть здесь, в маленькой уютной гостиной, вдыхать запах мяты и корицы, жевать мягкую булочку... Ощущать рядом тёплое присутствие. Подобное Гитлодей чувствовал только в компании Азема и Эмет-Селка. И то — не совсем такое.       Виринея подошла с чайником в руках, налила зелёный отвар в чашки. Села рядом, подогнула под себя ноги. Взяла чашку в руки.       — Спасибо, Виринея, — сказал он, вдыхая травяной аромат чая.       — Это лишь малая толика того, чем я могу отплатить вам за доброту, — тихо произнесла она.       — И тем не менее, этого достаточно. Хотя... нет. Есть ещё кое-что.       Она вопросительно вскинула брови.       — Пообещайте мне время от времени приглашать меня в гости. У вас невероятно уютно. Ощущаю себя словно дома.       Виринея снова покраснела. Опустила взгляд в чашку.       — Хорошо, шеф Гитлодей, — тихо сказала она.       — И называйте меня просто по имени. Не нужно титулов, когда мы не на работе.       — Я... да. Хорошо.       Её пальцы заметно дрогнули, когда она ставила чашку на стол. Пальцы накрыли отчаянно пылающие щёки. Но прежде, чем Гитлодей задумался о её слишком эмоциональной реакции на такую, казалось бы, простую просьбу, входная дверь распахнулась, и на пороге появился мокрый, но чертовски довольный Зак.       — О, — сказал он, заметив Гитлодея. — О-о. Оооооооо!       Его глаза загорелись ехидством и удовольствием.       — Балда! — Виринея, почти не целясь, кинула в брата тапком. Попала. — Ты что, не мог в Элписе отсидеться?!       — Ну откуда же мне было знать, что тут дождь!       — Действительно! Только не говори, что ты с самой эфирит плазы шлёпал пешком.       — Ну да, — Зак, не церемонясь, стащил с себя мокрую рубашку. С его волос капало.       — Ой дураааааак, — застонала Виринея, поднимаясь с софы и принимая из его рук одежду. Потом скрутила рубашку жгутом и от души треснула брата по спине. Её голос затвердел, в нём проявились рычащие нотки: — Брысь в душ и отогреваться, чудовище! Если простынешь, я за себя не отвечаю!       Зак с воплем метнулся от неё, скрылся за дверью второй комнаты. Виринея ушла за ним. Оттуда некоторое время слышались тихие голоса, потом хохот, гневное: «Дурак!», и через пару минут она появилась вновь, слегка встрёпанная, яростно сверкая глазами. Села, покосилась на Гитлодея.       — Извините. Он иногда жуткий упрямец. Невозможно с ним справиться.       — Прекрасно понимаю, у меня два таких друга, — хмыкнул он. Ярость мгновенно ушла из её взгляда, уступив место веселью.       Чай в чашках закончился, дождь тоже поутих. Виринея потянулась налить ещё, но Гитлодей покачал головой:       — Мне пора.       — Но ваша одежда ещё не высохла.       — Мой резерв восстановился достаточно, чтобы высушить её магией.       Восприняв эту фразу правильно, Виринея сходила в другую комнату, принесла его балахон. Гитлодей импульсом высушил ткань, затем ботинки, и стал переодеваться. Протянул ей рубашку.       — Не надо. Я покупала её в подарок, но не пригодилось. Возьмите себе. Пусть это будет моя плата.       Гитлодей кивнул. Убрал рубашку в широкий карман балахона. Обулся, поклонился.       — Спасибо за гостеприимство.       — Не за что, — она остановилась рядом, вскинула на него взгляд, и Гитлодей вдруг заметил в нём не только грусть, но и тяжёлую печать одиночества. И что-то ещё, почти неуловимое, но такое знакомое...       Он ещё не успел подумать, а рука уже поймала её пальцы. Гитлодей прижал к губам твёрдые, тёплые костяшки.       — До завтра, Виринея.       — До завтра, Гитлодей, — ошарашенно прошептала она, и этот шёпот преследовал его всю дорогу: от её порога до лифта, по центральному Амароту, и до самого дома. Привычно-пустого и тихого. Одинокого.       Гитлодей скинул с себя одежду, закрыл шторы. И, улёгшись на кровать, провалился в сон, полный шума дождя, мягкого шёпота, ласковых взглядов, ароматов выпечки и мятного чая.