Оленька

После очередного удара он перестал сопротивляться. И дело было не в закончившихся силах в теле, ставшем похожим на тряпичную куклу и сильном шоке, всё это стало не столь важным и даже тусклым на фоне ярко-алого осознания того, что человек, рядом с которым он временами испытывал крисализм, который был ему иной раз ближе любого другого человека и даже родителей, убивает его. Убивает из-за какой-то девчонки, ставшей для умирающего никем и ничем за эти секунды. Он прекрасно осознавал и то, что предал его, предал гнусно и отвратительно, до того отвратительно, что свой предмет воздыхания он забыл бы и без помощи стальной бабочки, но увы, было уже не дано. Его судьба вообще была предрешена изначально, но ведь он мог бы избежать того, что происходит сейчас, мог бы остаться с бедной рыдающей подругой, успокоить её. Возможно, что тогда убийца бы устал ждать, а возможно его злость бы смягчилась и он попросту передумал, ужаснувшись собственным намерениям, а потом они бы спокойно поговорили, без всего этого, без боли и крови, а быть может их дружба молча закончилась. Но всё это всё равно был бы лучший вариант исхода для всех. Вот только ни боли, ни крови уже кажется не было, не осталось и всё, снег забрал всё до малейшей капельки, до малейшей крупицы. Вот и всё, вся жизнь несчастного закончится именно так, от рук его же друга. Хотя был ли он сейчас его другом? Да, определённо был, но лишь внешне, настоящий друг бы не наносил ему удары прямо в живот раз за разом, не доставлял столько предсмертных мучений и не выплескивал бы всю обиду, смешанную со злостью, на него. Но ход мыслей оборвали вспышки света, по окончанию которых наступила темнота. А последней мыслью бедняжки была не мольба о помощи, не вопрос о смысле его смерти, а то и жизнь, последней мыслью стало слово, ставшее для смертника всем миром, но лишь за секунду до гибели: «Оленька». Последний вздох, а точнее сжатый хрип окатил убийцу волной тёплого пара и крови. И вдруг из тела вылетели сотни, нет - тысячи бабочек, заставивших бывшего друга вздрогнуть и осознать всё содеянное. Вдруг глаза его вновь взмокли и новая, совершенно другая, волна слез начала оставлять дорожки по щекам. Сдавленный, сиплый крик тут же раздался на весь поселок, заставляя спящих проснуться, а бодрствующих встрепенуться. Краткое «боже, что я наделал?» стало последней здравой мыслью ребенка перед тем, как тот полоснул себя своим излюбленным ножом-бабочкой.