Часть 1
16 июня 2023 г., 22:57
Впервые это произошло с Казом в семнадцать. Невероятно глупый случай, и даже спустя годы он удивлялся, что мог вляпаться во что-то подобное.
Убежать от разъярённого ротвейлера, охранявшего дом местного текстильного магната Грегорио Кербетца, оказалось делом до смехотворного плёвым… если бы не удача, решившая отвернуться от него. Как по воле недовольного им Гезена, когда он нёсся по щербатым черепицам крыш, больная нога напомнила о себе в самый неподходящий момент. Содрогнувшись от боли, Каз Бреккер позорно поскользнулся и свалился на твёрдую брусчатку. Вместе с тем — расцарапал плечо о выпирающую из угла острую балку.
«Дьявол» — ненавистно забилось в его голове одновременно с грубым шлепком о землю. Отчего-то голосом Джорди, который точно так же реагировал на любую неудачу.
Зашипев от досады, Каз сжал раненое плечо и разглядел, как между пальцами скапливались и стремительно стекали по рукаву кровавые струи. Подобно безнадёжному оптимисту он остановился на мысли, что случившееся с ним далеко не самое худшее и что вместо кровоточившей раны он мог покалечить вторую ногу, а в таком случае уже никакая трость не спасла бы ситуацию.
На дрожавших коленях Каз заставил себя подняться и не шлёпнуться беспомощным младенцем.
В нескольких метрах от него безмолвие пронзил яростный лай мчавшейся к нему псины. Миг спустя он прервался свистом рассекающего воздух кинжала, впившегося в валявшиеся неподалёку деревянные дощечки.
Слух Каза тут же прорезал жалостливый скулёж и отдаляющийся топот лап.
— Прости, пёсик! — громким шёпотом произнёс знакомый женский голос.
Но долго церемониться с испуганной собакой его спасительница не стала. Несколькими ловкими движениями она прорвалась ближе к нему, словно выпрыгнув из самой тени. Каз едва сдержал облегчённый выдох, увидев почти возвышавшуюся перед ним сулийку: она была в порядке.
Однако Инеж, судя по взгляду, думала о нём совсем иначе.
— Твоё плечо… — привычно-обеспокоенным тоном подметила Инеж, оглядывая зиявшую через прореху в одежде рану.
Каз небрежно провёл тыльной стороной ладони по багровеющим росчеркам на коже в попытках стереть кровь.
— Бывало и хуже, — аляповато произнёс он.
«Да, к примеру, ты не видела меня в мои четырнадцать, когда я сломал ногу».
Инеж недоверчиво прищурилась, точно мать, словившая сына на обмане, но Каз присуще ему предпочёл не обращать внимания на этот жест. Когда нога назло ему болезненно пульсировала, напоминая ощущение нещадно ломающихся костей, а рука покрывалась кровью, всё вокруг переставало иметь смысл.
Нащупав трость, он схватился за высеченного из эбеновой древесины ворона и осторожно поднялся на гудевших от падения ногах.
— Джеспер выстрелил на полминуты раньше, чем ожидалось. У этого парня серьёзные проблемы с пунктуальностью, — между осуждающим фырчанием вставил Каз, как если бы он только что не упал с крыши, не повредил себе плечо и не оказался на грани того, чтобы его разорвал чей-то ротвейлер.
Но Инеж всем видом показывала, что Джеспер волновал её в последнюю очередь. Пройдя несколько бесшумных шагов к нему и изучающе оглядывая ранение, она хмыкнула:
— Нина передала мне бинты на случай, если кто-то пострадает. Правда, она не думала, что им будешь ты.
Инеж подняла руку. В свете солнца бронзовая кожа показалась рыже-красной, словно жжённая умбра в лучах заката, отчего неспешно тянувшиеся к нему пальцы едва не терялись на фоне безбрежных карминовых небес.
Каз попытался стоически вытерпеть происходящее. Его внутренний демон, почуяв тревогу хозяина, сонно потянулся и размял затёкшие от долгого сна кости. Тут же, пытаясь разорвать удерживающие его цепи, он яростно взвыл, как только Инеж принялась бинтовать рану.
Раз. Два. Три.
Его передёрнуло от неожиданности и учащённого сердцебиения, когда пальцы Инеж случайно легли на голую кожу. С их первого и последнего тактильного контакта прошло два месяца. Каз с трудом запомнил ощущения соприкосновения с человеческой плотью, живой и не изуродованной болезнью, когда касания не вызывали приступ тошноты и безумную дрожь в теле.
За два месяца он не прикоснулся ни к одному человеку. Гештальт всё ещё не удалось закрыть.
— Вот и всё, — почти нараспев задорно произнесла Инеж.
Каз скептично воззрел на окольцовывающие его плечо бинты, на просвечивающееся в центре буро-багровое пятно. Можно было преподнести это как боевое ранение, полученное в утомительной перестрелке, а вовсе не как позорную царапину, которая досталась ему по вине собственной неуклюжести.
Он неторопливо поднял взгляд, встречаясь с пронзёнными агатовым проблеском глазами сулийки.
— Спасибо, Инеж, — мягче, чем ожидалось (или чем он умел), выдохнул Каз.
Это было впервые, когда он благодарил её столь искренне. Или же просто благодарил.
Инеж ответила ему лишь коротким кивком.
-------
Казу было почти двадцать. Корабль Инеж появился у берегов Кеттердама только спустя два года, но даже это не придало искры теплоты их встрече. Каз первым кинулся к причалу, когда в туманной вуали замелькал знакомый флот. В попытках угомонить безжалостно участившийся гул в районе рёбер он пытался пробраться к ней как можно первее, как можно ближе, и в столь реликтовый миг чувствовал он себя не человеком, от имени которого содрогались его недруги, а самым настоящим мальчишкой. Вот только стоило Инеж ступить на берег, как её тут же сгребли в щенячьи объятия Джеспер и Нина. Казу оставалось только наблюдать за этой репризой издалека, чтобы потом, как все расступятся, сдержанно поприветствовать своего Призрака и молчаливо пожать ей руку. Вестимо, в перчатке. Последующие несколько дней они вели себя точно так же, как и до врыва в Ледовый Двор: скрывались за профессиональными машкерами и вели деловые беседы. Как партнёры по бизнесу. Вели себя так, как будто два года назад не он молил её остаться рядом с ним в Кеттердаме и не она просила его перестать отталкивать её. Это длилось до тех пор, пока в азуритово-чернильных красках вечера Инеж не пробралась в его комнату бесшумным шагом. — Каз, есть дело. Мы, кажется, нашли, где может прятаться Моэль Юл Бан со своей бандой. Осторожно ступив во мрак помещения, она оглянулась в попытках отыскать очертания Каза, но окромя гнетущего безмолвия её более ничего не приветствовало. Словно в громадной чёрной бреши, в которой можно было и затеряться. — Каз? — Да, Инеж? Она дрогнула от того, насколько неожиданно разнёсся его голос по стенам комнаты, и бегло повернулась к углу, где на кровати, скрестив ступни, невозмутимо восседал Каз Бреккер. И без того постоянно носивший чёрную одежду и имевший тёмные волосы, он практически сливался с непроглядной мглой помещения, из-за чего Инеж потребовалось время, чтобы разглядеть его очертания. — Ты медитируешь или молишься? — беззлобно усмехнулась шедшая к нему сулийка. — Медитация лишь пустая трата времени, как и молитвы: на них никто не откликнется, — бесстрастно отозвался Каз, с ленцой раскрыв потяжелевшие веки тогда, когда та уже сидела напротив него. — Я отдыхал. — О, — почти понимающе протянула Инеж, и её нога незаметно соскользнула с кровати на пол. — Тогда, как отдохнёшь, скажи мне. Ощутив стопой ворсистый ковёр, она бесшумно выдохнула, точно разочарованная таким исходом, но её внезапно остановила рука Каза, улёгшаяся ей на колено. И взгляд: абсолютно стеклянный и пустой, как у пробудившегося от длительной спячки змея, но вместе с тем — парадокс — говоривший больше любых слов. — Останься. Это прозвучало на грани обречённого шёпота, как будто Каз и не желал быть услышанным. Вопреки его всесильному самовнушению, — веди себя так, как и раньше, и никто не пострадает — возвысившаяся безжалостным монстром когнитивная беспомощность вынуждала пойти на крайние меры. Вынуждала просить. Годы разлуки и долгие дни молчания сделали своё дело. Даже с ним. Инеж устремила мглисто-чёрные зрачки вниз и насилу слышно охнула: — Ты без перчаток, — шепотливо осведомилась она. — Я не ношу их в одиночестве, но порой, к сожалению, тяжело предугадать, когда в комнату к тебе ворвётся девушка, — губы Каза слабо дрогнули в болезненной улыбке, когда его руки потянулись к её прикрытым локтям, и сам он, доселе пытавшийся держать дистанцию от всех, подвинулся к ней. — Или мне стоит сказать, что к счастью? Каз остановился, когда между ними оставался сантиметр. Мысленно выдохнул от понимания всего бессилия перед самим собой же, тут же пронеся в сознании сонму молебн к чёрту: мир, как бы ни было прискорбно, не гарантировал, что даже на условии виртуозно взрощенного в себе годами определённого рода апатического отношения к социуму он не пойдёт на поводу у привязанности. Воспоминания последней встречи, когда он и не предполагал, что развитые в нём отстранённость и безразличие к людям истлеют сигаретным дымом, до сих пор свежи и создавали витающую атмосферу опасности. Всё ещё придерживая Инеж за локти, Каз подался вперёд и осторожно, почти боязливо, прильнул губами к её шее, тем самым вырвав из её уст придушенный изумлённый возглас. И мигом отстранился, точно получив удар током: сие касание отдалось болезненным разрядом на кончиках пальцев, ударом молота по вискам, сжатием невидимых когтистых лап у горла. На хрипло-обречённом вздохе Каз уткнулся лбом ей в прикрытое тонкой тканью одежды надплечье, впервые чувствуя себя настолько жалко. Он всегда контролировал ситуацию, но в этот раз именно она брала над ним верх. — Наверное, непривычно видеть Грязные Руки в таком состоянии, ja, Призрак? — Каз насмешливо усмехнулся, уткнувшись пустым созерцанием в тёмный угол помещения. Он не отреагировал, когда Инеж мягко обвила его одной рукой, пытаясь не касаться голой кожи, а другой аккуратно прошлась по его волосам. На деле, Каз Бреккер никогда не позволял людям проявления подобного рода нежности, — и речь шла не только о его нетерпении к касаниям — но, право, сегодняшняя ночь выворачивала все выстроенные им каноны наизнанку. — Ты не готов ещё закончить историю, Каз, — на приглушённом полувыдохе произнесла Инеж. Это не обвинение. Не разочарованная констатация факта. Но Каз знал, что она хотела другого исхода. Может, именно поэтому он не протестовал, когда она прижала его к себе ещё ближе. Уже ранним утром они проводили забрезживший на куполе небосвода кровавый багрянец за квадратным столом, у карты Кеттердама, обозначая красным маркером всевозможные точки, в которых могли скрываться их конкуренты. Правда, уже скоро планы пришлось внезапно перенести: их собрание началось с того, что некто решил устроить напоказ любовные распри и в порыве неистовства почти перевернул всю мебель в зале. — Он совсем не умеет ухаживать за девушками, даже комплименты мне не делает! Нина Зеник угрожающе расставила руки на столе, в то время как Матиас всем видом показывал, что обвинения в свой адрес он считал явственной профанацией. — Я делал тебе комплименты, — негодующе буркнул он. — Ты сказал, что я «прекрасна, как дохлая треска, брошенная на берега Фьерды во время голода». — Это метафора надежды! Джель, вы, женщины, ничего не понимаете в ухаживаниях! Пока Инеж уныло следила за их триллионной ссорой и всё пыталась понять, стоило ли ей честно встать на сторону Матиаса или поддержать подругу ввиду женской солидарности, её слух рассёк едва различимый за этим содомом шёпот над ухом. Она оглянулась: Каз, сидевший рядом и так, чтобы никто того не увидел, протягивал ей руку. Без перчатки. Это — опасная зона, которую они прошли один раз и дальше которой Каз не решался пройти, и Инеж, не утомляя себя раздумьями, не расторопно взялась за его ладонь. Сплела их пальцы. Ощутила теплоту его бледной кожи и мелкую дрожь, а вместе с тем — реликтовое умиротворение внутри. Каз никому не признается в этом, кроме самого себя: в таком положении, когда их запросто могли застать с державшимися под столом руками и с пугающим буйством в душе, он чувствовал себя счастливым.-------
Казу было двадцать четыре. Именно в этом возрасте они пересекли Рубикон. За это время они виделись несколько раз. Прилюдно их общение ограничивалось чопорным профессионализмом, но в редкостные моменты, когда им удавалось остаться наедине, — и не быть прерванными Уайленом или кем-то ещё — его хроническое безразличие почти трещало по швам. Они могли подолгу сидеть на его кровати друг напротив друга, пока он, нажимая на горло собственным треклятым фобиям, касался её кончиками пальцев, не сразу решаясь пойти дальше. Уничтожить все страхи. Позволить свободе открыть дверь. Каждый раз подобен первому: Каз клал ладони ей на запястья, останавливался и шумно сглатывал. — Продолжай, — подбадривала его Инеж в глуши комнаты. «Продолжай, Каз. Закончи историю». В какой-то момент ему стало легче воспринимать теплоту чьего-то тела под рукой. Вопреки взывающему к нему отторжению, немой просьбе сознания отстраниться, была и другая часть его, которая считала это непозволительным. — Мой дорогой Призрак, мне стоит тебя поблагодарить за исцеление моего долгого недуга, — заговорщически произнёс стоявший у зеркала Каз. — И я бы хотел сделать это должным образом. Скажи: чего ты хочешь? Впрочем, Каз прекрасно знал, как её отблагодарить, что дать взамен, однако даровать ей именно этого он не мог. Не сейчас и, скорее всего, даже не спустя годы (да и разве будет Инеж столько ждать его?). Он готов был дать ей целый мешок крюге, — да хоть семь мешков, Гезен его дери! — подарить ещё пять кораблей и целый экипаж, который поможет ей ловить работорговцев в море, но только не то, чего она хотела бы на самом деле. В отражении зеркала он заметил, как Инеж квёло улыбнулась, как из последних сил. — Мне достаточно того, чтобы ты не сторонился меня, Каз. Доселе поправляя галстук, он вдруг остановился. «Давай же, Каз. Продолжай. Закончи уже историю». «Закончи её наконец-то». На деле, он и сам понимал: их история донельзя затянулась, а он всё никак не мог поставить точку. Казу даже мерзко от этой мысли: он находил выход из любой ситуации, но только не из этой. Обернувшись на неё через плечо, он ненадолго задержал изучающий взор на Инеж. На то, как бликовал на ней жемчужный столп лунного светила, очерчивая линии скул и ключиц, как чёрные глаза блестели в искрящейся ночной синеве. При виде неё Каз попытался сдержать тягостный вздох: завтра утром Инеж сядет на корабль и их снова будут разделять проложенные морем километры, а он даже не знал, когда их дороги сойдутся вновь. Через месяц? Полгода? Год? Каз Бреккер медленно подошёл к ней. Неловкость и опасность практически исчезли, оставалась только неопределённость. В его вокабуляре эту ситуацию можно было назвать ловушкой самих святых, — и плевать, что он предпочитал не верить — но Каз от этого только отмахнулся. Время точно замерло одновременно с изумлённым «ох!», которое Инеж не смогла сдержать: приобняв её за талию, он неторопливо, точно опасливо, словил её чуть приоткрытые губы своими. Это — переход невидимой черты. Это вызов собственной природе. Диковинное желание заполнить социальную пустоту. Одна его ладонь прошлась по её спине, по слабо выпирающим позвонкам, и пальцы шаловливо запустились ей в угольно-чёрные волосы на затылке. Казалось, прошла целая вечность, пока Инеж решилась прильнуть к нему и обвить руками шею. Секунда. Две. Внутренние демоны в кои-то веки нашли выход. Сорвались с цепей. Каз подхватил её под колени и толкнул вверх, отчего Инеж инстинктивно обхватила его пояс ногами. Комната расплывалась в периферии зрения в безумном сюрреалистическом вихре и в попытках сохранить равновесие он усадил её на ближайшее трюмо, тут же впившись ей в губы с новой силой. Происходящее за пределами помещения — вернувшийся Пекка Роллинс, повздорившие Отбросы, да даже возможный потоп — резко перестало иметь значение. Лишь спустя минуту Каз отстранился от неё с громким влажным звуком. Пытаясь угомонить неистово забившееся сердце вместе со сбитым дыханием, он уткнулся ликом в тёмную макушку Инеж и прикрыл глаза… пока в гробовой глуши не различил тихий сдержанный всхлип. Каз ошеломлённо раскрыл веки, уповая на то, что ему это послышалось. «Что я делаю не так?» — Инеж? Ответом на не озвученный вопрос послужил ещё один всхлип, на сей раз куда более разборчивый и гулкий. Она прижалась лицом к его рубашке, отчего совсем скоро Каз почувствовал сквозь тонкую ткань влагу от её слёз. Выстроенная им система дала сбой. Такого он не мог ожидать. — Мне страшно за то, что нас ждёт, Каз. Я не хочу, чтобы всё это оказалось напрасным. Каз тоже не хотел этого, хоть и не мог ничего сделать, чтобы предотвратить подобное. Он неторопливо приподнял подрагивающую руку и неловко коснулся её щеки, чувствуя на ней влажную стезю слёз. — Скажи, что у нас всё будет хорошо, — вдруг произнесла Инеж. — Скажи, что у нашего будущего есть шанс. — Ты же знаешь, я не… Впервые на его памяти Инеж осмелилась перебить его: — Я знаю, что ты не можешь пообещать этого, Каз, — едва ли не срываясь на крик воскликнула она, решив не придавать значения внезапно просквозившему в его голосе холоду. — Просто скажи это, даже если это будет ложью! Я… я просто хочу в это поверить. Поверить в то, что для нас это не конец. Каз слегка приопустил залитые сталью веки и попытался сдержать тяжкий вздох. Это было слишком. Любить ему слишком сложно. Любить его — ещё сложнее, и потому он никогда не сможет пообещать Инеж того, что она так хотела от него. Мыслительная операция, как ни крути, какой абстрактной чертой её не вырисовывай, приводила к тому, что нормальным он уже никогда не станет. Его страхи жили. Он — нет. Но вопреки всем предрассудкам Каз, выжигая дряную чопорность из себя, аккуратно подхватил её на руки и осел на пол, прижавшись спиной к углу трюмо. Хотелось выкроить время, чтобы утихомирить сознание. Стать неживой материей. Каз принялся делать то, что умел лучше всего: врать. Врать о том, что у них всё будет хорошо. Врать о том, что в один день они смогут преодолеть преграды и быть вместе. Что через несколько лет у них будет дом в центре Кеттердама или, быть может, даже в самой сердце Равки. Дом, в котором они будут вдвоём встречать рассветы и закаты, чтобы потом тихо лицезреть звёздный купол над головой. Он говорил до тех пор, пока Инеж не заснула в его руках. Пытаясь не потревожить её сон, Каз уложил девушку на прохладные простыни и, недолго думая, устроился напротив неё, оставляя между ними лишь небольшое расстояние. Оглянул её: очерченные на щеках, омытых звёздным проблеском, дорожки высыхающих слёз, напряжённые черты лица. Это не то, что он ожидал. Эта не та задача, решение которой он знал. Каз провалился в сон только тогда, когда часы пробили полночь. А утром, когда лучи возвышающегося над Кеттердамом солнца оголтело опустились ему на лик, он, не открывая глаз, принялся слепо искать Инеж, но рука натыкалась только на пугающую пустоту. Открыв глаза, Каз увидел, что напротив и впрямь никого не оказалось, а единственными свидетелями тому, что то было не сновидение вовсе — смятая простынь да влажное пятно от слёз на подушке. Каз мрачно выдохнул: Инеж вернулась домой.-------
Казу было двадцать семь, когда Инеж решила, что пора положить конец как этому цирку, так и их свободным отношениям. — Я выхожу замуж. Он замер. В голове самые истинные неопределённость и сумбур. В душе — тоже. Возможно, долгие дни в бездействии воспроизвели в нём галлюцинаторный процесс и проецировали всё то, что он старательно избегал годами. Даже если боялся признаться в этом. Каз резко поднял голову и в очертаниях пожухлого света лампы увидел перед собой её. У Инеж за время, что они не виделись, взгляд приобрёл доселе невиданную взрослую искру, выжигающую все детские черты в ней, а то, что когда-то было длинной косой, превратилось в распущенные волосы, доходившие лишь чуть ниже лопаток. Быстро взяв себя в руки, Каз расплылся во вкрадчивой улыбке и поднялся с кресла. — Моя дорогая Инеж, — в горько-кофейных глазах Бреккера блеснул дикий азарт, когда он подошёл к ней почти вплотную, — радость души моей, уж не думал, что застану момент, когда буду вести своего Призрака под руку к алтарю, где тебя уже будет ждать другой мужчина. Нам стоит отметить это событие. Я знаю, что ты не любительница виски, поэтому припас на такой случай керчийский бренди. Перед тем, как развернуться в сторону маленького бара, Каз выверено сделал вид, будто не заметил лёгкий укол разочарования, который Инеж не смогла скрыть. Целых три года они жили в незнании. Могли спокойно говорить и обсуждать повседневные дела, а в один миг, точно пробудив в себе зверя, кинуться друг к другу, перевернуть всю комнату вверх-дном. Затеряться в долгих поцелуях и невиданной раньше близости, не зная, когда и как это всё прекратится. — Сулиец или равкианец? — уклончиво поинтересовался разливающий алкоголь Каз. — Сулиец. Наполовину. По матери он шуханец, — будничным тоном ответила Инеж, благодарно приняв от него заполненный бренди бокал. Сделав небольшой глоток, Каз, смотревший на неё, слегка нахмурил брови, точно чем-то недовольный. Неожиданно он протянул к ней руку и провёл ею по струившимся на её плечах чёрным волосам. — Мне нравилась твоя коса, — честно признался он. — Почему ты решила отрезать её? — Часть сулийского обряда после того, как девушка обручилась. Косы — символ беспечной юности, которая прерывается только после брака. Отрезая её, мы отрезаем наше беззаботное прошлое и готовим к ожидающей нас ответственности. — Не сочти за грубость или неуважение к вашим традициям, но звучит довольно-таки печально, — деловито повертев в руке пустой бокал, Каз хмыкнул. — Как будто брак — это тяжёлая ноша. Тюрьма, похуже Хеллгейта. Я-то думал, что ты, как человек, желающий во всём видеть хорошее, считаешь иначе. Ах, ты уже выпила? Чего ты тогда молчишь? Поднеси бокал, я долью. — Нет, Каз, я не хочу проснуться перед свадьбой с похмельем, — тихо хихикнула Инеж. — Знаешь, брак и впрямь та ещё ноша, но она того стоит, когда разделяешь жизнь с кем-то, кто тебе дорог и кому дорога ты. Каз, вяло покачивая ногой, кивнул. — К слову, о твоём возлюбленном, — как бы невзначай начал он. — Каков этот молодой человек, который овладел сердцем нашего непробиваемого Призрака? — Такой же, как и многие другие мужчины: добрый, красивый, заботливый. Чем-то даже на тебя похож. Его отделяет от других то, что с ним я чувствую себя иначе. Как в своём лугу. Ему хотелось спросить, как давно она знала своего жениха. Хотелось понять, в какой момент ею завладел другой мужчина, оставив его в ипостаси проигравшего, и думала ли она о своём женихе в те моменты, когда они были наедине, когда касались друг друга, целовались, как одичавшие. Спокойствие переходило за грань разума. Часы совсем скоро пробили полвосьмого. Это прозвучало в голове как гулом неожиданного взрыва. Кажется, будто стрелки часов разобьют стекло и вопьются в голову стальным копьём. В попытке отвлечься от обсессии, Каз принялся мысленно считать до десяти. Один. Два. Покрутив между пальцами бокал, Инеж безмолвно хмыкнула: — Что планируешь делать дальше? — Чем же может занять себя тот, кто годами держит Кеттердам в страхе, кроме того, чтобы и дальше набивать карманы миллионами крюге? — сложив руки на столе домиком, нарочито небрежной интонацией поинтересовался Каз. Три. Четыре. Инеж на услышанное лишь усмехнулась подобно ребёнку, будто услышала какой-то абсурд. — Ты и раньше этим занимался, — подметила она. — А что бы ты хотел? Пять. Шесть. Каза неощутимо передёрнуло от непринуждённости её вопроса. Что бы он хотел? Он бы хотел жить в полной автаркии, не неся в сердце месть за покойного брата и не страдая от того, что он не мог коснуться до единственного важного ему человека. Он бы хотел заморозить собственные чувства, стать холодным камнем, который ничего не будет ощущать. Семь. Восемь. — Что бы я хотел, спрашиваешь? — переспросил Каз, самому удивившись, что его голос внезапно смягчился. — Да, Каз, — одновременно с коротким кивком подтвердила Инеж, слегка привстав со стула и незаметно потянувшись к нему ближе. — Несколько лет назад ты спросил меня, чего бы я пожелала, а сейчас я хочу услышать твой ответ. Каз хотел свободы. Пощады. Хотел перестать быть игрушкой в руках мироздания. Получить покой от проблем насущных. Девять. Он, вторя её действиям, потянулся к Инеж через стол. «Чего же ты хочешь, Каз?» Перед тем, как ответить, Каз Бреккер лишь подумал о том, насколько развязным могла сделать человека даже небольшая доза алкоголя: — Я хочу, чтобы ты бросила своего жениха и осталась со мной, Инеж. Я хочу, чтобы это не заканчивалось. Пресловутое «десять» прозвучало в голове выстрелом. Кажется, будто не прошло и секунды: вскочив со стула и схватив его за крылья воротника рубашки, Инеж резче ожидаемого впилась в его губы, и Каз, нисколько не мешкая, мигом обвил её талию и притянул к себе. Бокалы вместе с бутылкой бренди перевернулись и с гулким трезвоном разбились о деревянный пол, но сейчас это было слишком неважным. Сквозь поцелуй он ощутил лёгкий укус. Будто немая месть за все его бездействия, за все страхи, которые он не отогнал и своевольно отдавал их общее будущее в жертву. Каз притянул её к себе настолько, насколько то было возможным, будто отказываясь отпускать её хотя бы на сантиметр от себя. То было на уровне невиданных до этого инстинктов в диффузии со звериным желанием, расцветающим в нём шафрановым цветком вожделения. То — самая настоящая жадность, но Каз привык к тому, что жадность была его преданной слугой и всегда почтительно склонялась перед ним. Он отказывался отпускать её — это высекалось в разуме раскалённой пикой меча как единственная верная аксиома. Всё ещё прижимая Инеж, он рухнул спиной на кровать, но вскоре осел на скрипучем матрасе. Так, что она сидела у него на коленях, и Каз, вновь потянувшись к ней, уткнулся ликом ей в шею. — Ты ведь соврала, верно? — он глухо выдохнул ей в район выпирающих кинжальными гранями ключиц. — Ты ведь не выходишь замуж, да? Нет никакого жениха? — Нет, я даже не… ой! — Инеж дрогнула, когда Каз мстительно прикусил её за ушко. В следующий миг он перевернул её и она оказалась распластанной на простыни, а угольно-чёрные волосы хаотично раскидались на холодной подушке. Инеж рвано вдохнула горсть спёртого воздуха, когда Каз поцеловал её шею, прямо в неистово бьющийся под слоем кожи пульс. За шеей последовало надплечье, за ним — несильный укус в ключицу. Холодные пальцы Каза скользнули под её водолазку, ощутили кольца рёбер и слегка оттянули край одежды вверх. Эти действа остановили только её подрагивающие руки, резко и мёртвой хваткой улёгшиеся ему на плечи, будто просящие остановиться. Каз поднял на неё взгляд. Он был достаточно умён и вычислил за считанные секунды: это отголосок осевшего в сознании призрака чёртового Зверинца, искаженной в грязном азарте Танте Хелен и многочисленных мужчин, которые пытались дотянуться до неё и жадно выхватить желаемый кусок. — Доверься мне, — полушёпотом произнёс Каз. Инеж неуверенно, точно готовясь в любой момент передумать, убрала руки, позволив ему в следующий миг оставить утешительный поцелуй на её виске. Уже скоро водолазки на ней не было, как и не было рубашки на нём. В ту ночь Каз любил её долго и трепетно, сокрушая заселивших ей разум рогатых демонов, и Инеж была почти полностью уверена, что в тот миг, когда он зарылся ликом ей в волосы, с его уст сорвалось обещание, что он больше никогда не отпустит её.-------
Инеж тоже было двадцать семь, когда Каз уже со своей стороны совершил попытку закончить историю. — В общем-то, я жду твой положительный ответ. Она подавилась недавно приготовленным матерью сулийским напитком, так не элегантно сплюнув часть на изумрудный покров травы, потому что, во-первых, Инеж была в Равке и явно не ждала гостей, — и особенно его — а, во-вторых, откуда-то появившийся Каз протягивал ей ничто иное, как кольцо. Настоящий золотой обруч, окаймлённый маленьким рубином посередине. И ведь не поймёшь, купил ли его он в ювелирном магазине на собственные деньги, или ловко и незаметно выхватил из пальца какого-нибудь фили, которому не посчастливилось пожать руку самому Казу Бреккеру. Но, стараясь взять ситуацию под контроль, Инеж прокашлялась: — Каз, — устранив всю неловкость ситуации, она невинно улыбнулась ему, — так предложения не делают, ты ведь знаешь. — Прошу прощения, пропустил момент, когда Хельвар делал предложение Нине, а на их свадьбе я прослушал часовую влюблённую речь из-за храпящих Джеспера и мелкого Ван Эка, которые ещё и улеглись на меня во время церемонии. — Ка-а-аз. Выдохнув на грани театральной усталости, он демонстративно склонился перед ней на колено. — Моя дорогая Инеж, — чересчур торжественно произнёс он, всё ещё держа обручальное кольцо, — радость моих последних одиннадцати лет, сокровище моего сердца и мой самый дорогой паук… — Я твой единственный паук. — …я затянул со столь важным этапом нашей жизни на долгие годы, несколько раз ранил тебя и врал, когда ты просила или когда я сам считал это нужным, но, несмотря на мою ошибку, согласишься ли ты, чтобы я примерил это прекрасное кольцо на твой не менее прекрасный палец и не откажешься ли ты выйти за меня замуж? В порыве эмоций, целой бури головокружительных чувств, Инеж не сдержала вырывающийся из уст и серебрящийся в глуши равкианского поля смех, между которым, если прислушаться, можно было услышать уверенное «я согласна!».
