Babyloniacus fornicaria

      Полицейский участок — или, вернее, его имитация, — встречает тебя гнилостной вонью разлагающихся поджаренных трупов. Когда-то они были такими же реагентами, как и ты. Одна мысль об этом вызывает у тебя приступ тошноты, но ты, на удивление, подавляешь его. Похвально. Только вот… возможно справляешься ты потому, что здесь уже не впервые.       Однако впервые ты здесь в совершенном одиночестве. Ты идешь на верную смерть, и эта сверлящая разум идея не дает тебе успокоить бешено колотящееся сердце. Чего ты ищешь? На что надеешься? На спасение? Забвение? Или… нечто другое? В этом тебе предстояло признаться самой себе.       Не сейчас. Сейчас ты еще не готова.       Ты несколько неуклюже пробираешься внутрь по фургону, неудачно припарковавшемуся в здании, пачкая руку в чьей-то еще не высохшей крови. Ты даже можешь попытаться сказать себе, что привыкла к подобным мелочам за все время испытаний Мёркофф, но мозг все равно рисует нелицеприятные картины с тобой в главной роли, подкидывая ключевую идею: это запросто могла бы быть твоя кровь. Ты отвлекаешься, деконцентрируешься и едва не наступаешь в заботливо расставленную мину психоза, в последний момент успевая заметить ее под ногами. Неплохо, но твоя удача не может длиться вечно. Стоит об этом помнить, верно?       Внутри оказывается тихо. Настолько тихо, что единственным различимым звуком становится твое прерывистое дыхание. Складывается ощущение, что у всех психов, обитающих тут, вдруг случился непредвиденный уикенд, или же «добрые» ученые из Мёркофф, заметив, что ты отправляешься на испытание в одиночку, сжалились над потерянной душой, дав второй шанс.       Но чудес не бывает. И ты об этом прекрасно осведомлена.       Ты находишь комнату охраны по памяти, огибая щедро рассыпанное по плитке стекло, призванное усложнить тебе жизнь; заместо этого твои ноги тонут в лужах из крови. Сущее издевательство выпускать вас сюда босыми, однако таковы условия — обувь бы давала вам, реагентам, ложное чувство безопасности. А сотрудникам корпорации лжи нужно было закрепить в вас одну четкую установку — ты всегда будешь в опасности.       И они с этой задачей справились.       Из комнаты охраны ты открываешь проход к тюремным камерам. Ты знаешь это задание как свои пять пальцев — чтобы выбраться из этого ада, придется убить Стукача. И нет, это не должен быть акт милосердия, скорее наоборот. Довезти бедолагу, закованного кожаными ремнями в кресле (на месте которого, опять-таки, могла бы быть ты) до электрической камеры, а затем, судорожно вдавливая ладонью рычаг, — пока не пришел тот, кто захочет тебе помешать, — наблюдать за тем, как тот корчится в предсмертных муках, не в силах ничего противопоставить. Под конец испытания тебе всегда становится плохо — запах горящей плоти будет щекотать тебе ноздри сколько бы времени не прошло.       Акт чистейшего насилия, акт уничтожения человечности в человеке — того-самого-главного, что ставит четкую линию между вами и животными. Разумеется, если бы ты могла подарить бедолаге быструю смерть, не ставя себя под удар, ты бы давно сделала это. Только законы твоей новой жизни еще более суровы и достаточно далеки от справедливости — либо ты, либо они. Выбирай. И ты выбираешь каждый раз. Только дураки ищут искупления путем бессмысленного, ничего не значащего альтруизма.       И ты не дура. Но остаешься ли ты при этом человеком?       Моральная составляющая вопроса отодвигается на второй план, когда из-за открытых ставней, дающих тебе возможность заглянуть в тюремные камеры, не появляется Койл с электрической дубинкой. Ты знаешь имя бывшего копа только потому, что Мёркофф (специально или же случайно), разбросали по всей симуляции, точно обглоданные кости собакам, документы о своей деятельности, очевидно, надеясь на то, что они так или иначе будут уничтожены. Какая святая наивность.       Ты не сразу замечаешь, как имя полицейского шепотом слетает с твоих губ, а когда все же осознаешь произошедшее, то одергиваешь себя, понимая, что вместо должного облегчения ты ощущаешь… досаду? Это неправильно, ненормально. Ты делаешь шаг назад от импровизированного окна, откидывая все остальные мысли, не веря в реальность происходящего. Что-то было не так. Паззл никак не складывался. Где все эти твари? Ты ощущаешь в этом некий подвох, как будто что-то — или кто-то — загоняет тебя в ловушку. Заставляет следовать правилам, которых ты еще не знаешь. Полная неопределенность происходящего играет на твоих оголенных нервах, словно умелый дирижер.       Тебе ничего не остается, кроме как продолжить испытание. Ты быстро добираешься до Стукача по рельсам и кровавому следу, минуя прожжённые манекены и неестественные картонные вырезки, отдаленно напоминающие о людях. Берешь стул за ручки и катишь вперед, пока Стукач что-то мямлит из-под мешка на голове. Ты заставляешь себя не улавливать смысла сказанных слов, пускай и знаешь, что тот говорит: ты уже давно глуха к его мольбам. В то мгновение, когда попытки Стукача остановить тебя перетекают в отчетливые оскорбления, питание вырубается.       Все, как и всегда.       Глухие вопли Стукача остаются позади тебя, пока ты, почти не дыша, спускаешься в зону подземной парковки, где находится генератор. Твое сердце начинает беспричинно отбивать бешеный такт, будто оно, в отличие от тебя, уже знает, что вас там ждет. Ты прилагаешь невероятное усилие, приподнимая тяжеленые ставни (кажется, ты никогда не осознавала, насколько они тяжелые, ведь ты никогда не была тут одна), отделяющие тебя от твоей следующей цели. Капля пота катится где-то у тебя за ухом, и ты невольно смахиваешь ее, забывая, что твои пальцы давно испачканы чужой кровью. По итогу получается только хуже.       В этом месте темнота ощущается иначе: она умело душит и давит со всех сторон, запирая тебя внутри. Ты тотчас надеваешь очки ночного видения, однако это неприятное чувство никуда не исчезает. Ставни с грохотом закрываются за тобой; ты невольно отмечаешь, что происходит это гораздо быстрее, чем раньше. Паника сеет в тебе свое правое зерно. Ты опускаешься на одно колено, чтобы проверить свою догадку, и когда ты оказываешься правой, то в ужасе отшатываешься назад в темноту парковки. Не поддаются.       Это западня!       Внезапно загоревшийся свет бьет тебе по глазам. Ты успеваешь только снять очки, заслышав стремительно приближающийся звук непрекращающихся электрических разрядов. Чувство самосохранения ненадолго берет тебя под свой контроль, доводя до ближайшей полицейской машины. Ты успеваешь спрятаться за мгновение до того, как в дверном проеме появляется он.       Койл.       Ты пригибаешься еще сильнее, чтобы не быть замеченной моментально; раскрытая ладонь касается холодного пола. Ты не видишь его, но звук тяжелых шагов идет ровно в такт ритму твоего сердца, готового выскочить из грудной клетки. Забавно, что в таком случае ты бы сама сделала всю работу за бывшего полицейского.       Ты следишь за тем, как экс-поп останавливается посередине парковки: одна рука на поясе, поза расслабленная, точно он участвует на семейном барбекю, а не насилует и потрошит людей. Самоуверенный сукин сын. Ты смелеешь прямо на глазах, выглядывая из-за капота, вцепившись в него пальцами, одновременно убеждая себя, что делаешь это не потому, что твое дыхание резко сбилось при том, что ты даже еще не начинала бежать, а чтобы «понимать, откуда именно исходит угроза». Ради приличия могла бы не врать хотя бы себе.       — Ты можешь бежать, но тебе не спрятаться. Сейчас здесь только ты и я, конфетка.       Хриплый голос Койла вызывает у тебя неконтролируемую волну дрожи. Твои опасения оказались не беспочвенными: все это действительно с самого начала было умело подготовленной ловушкой. Ты почему-то жадно сглатываешь слюну, видя то, как полицейский закуривает сигарету о собственную дубинку; та тонет в его местами поседевших усах.       — Это мой дом, мои узники и мои правила обращения с ними. И тебя я научу подчиняться…       Мысль о том, что тебе, вообще-то, нужно отсюда бежать, агрессивно проникает в твой разум только тогда, когда Лиланд начинает движение в твою сторону. Ты используешь всю свою скрытность, которой научилась за время испытаний, и осторожной поступью перемещаешься за следующий автомобиль. В темной части парковки от Койла остаются только голубоватые электрические искры.       — Я наслышан о тебе. Отдел нравов сказал, что твои наклонности шокировали бы Вавилонскую блудницу.       Невольно ты задаешься немым вопросом: что он имеет ввиду? Ты ни черта не помнишь с того момента, как попала сюда, а потому не можешь понять, насколько его слова правдивы или ложны. Твоя память целиком и полностью состоит из раздробленных на части фрагментов, и это немудрено: ты ведь сама лично измельчила свою прошлую жизнь в том окровавленном шредере.       Так для чего за нее хвататься?       Ты вновь надеваешь очки ночного видения, но вместо того, чтобы искать путь вперед, ты оборачиваешься и смотришь прямо на полицейского: Койл тебя не видит, но ты точно видишь его. И отчего-то у тебя складывается впечатление, что он это понимает: в следующее мгновение сначала его ладонь, а затем и заряженная электричеством дубинка оказываются на его промежности.       Койл, как будто специально издеваясь над тобой, заходится непродолжительным стоном, сопровождающимся утробным рычанием. Этот закравшийся в уши звук парализует тебя сильнее, чем вопль крикуна. И вместо того, чтобы бежать, ты наблюдаешь за тем, как он в экстазе откидывает голову назад. Твои глаза опускаются куда-то в низ его живота, и ты просто       не можешь       отвести       взгляд.       Неожиданно ты начинаешь понимать, о чем говорил Койл.       Возможно, ты ничуть не лучше его самого.       Возможно, твоя нарочитая невинность — всего лишь удобная маска.       Возможно, ты бы лучше смотрелась рядом с ним, а не против него.       Из размышлений тебя вырывает отблеск на солнцезащитных очках, смотрящий в темноте прямо тебе в лицо.       — Нашел тебя!       Ты начинаешь бежать.       Дыхание очень скоро сбивается, пока ты ищешь выход из этого лабиринта, попутно сбивая все висящие железные банки в надежде, что чем быстрее ты бежишь, тем быстрее покинешь это место. Весьма ошибочное суждение, которое привело тебя туда, откуда ты начинала.       К запертым ставням подземной парковки.       Пот стекает ручьями по твоей спине; волосы слиплись на лбу от долгого бега. Койл медленно идет где-то сзади тебя так, чтобы ты слышала каждый его новый шаг: спешить ему некуда, поскольку отсюда нет выхода. Он мастерски воспользовался твоей маленькой слабостью, загнал тебя, его жертву, в тупик, не дав и шанса на сопротивление. Хотя, вероятно, ты сама его упустила — если бы ты действовала более осторожно, то могла бы спрятаться, могла бы найти хотя бы кирпич, чтобы отбиться, но ты…       Ничего из этого не сделала.       Ты хотела, нет, ты жаждала быть пойманной. И Койл это в тебе разглядел.       Ну же. Неужели и сейчас не время признаться в этом себе?       Сейчас вы стоите друг напротив друга, точно в каком-нибудь старом вестерне. Кто-то из вас должен сделать первый шаг.       И ты его делаешь. Снова срываешься на бег; собрав остатки физических сил, перепрыгиваешь через капот автомобиля.       А затем ступней попадаешь прямиком на острый осколок стекла.       Боль разрядом парализует тебя: ты вскрикиваешь, но делаешь несколько шагов вперед, пока чья-то ладонь не толкает тебя прямиком на багажник полицейской машины. Ты падаешь с грохотом, чудом не разбивая головой заднее стекло, и перед твоим затуманенным зрением яркой вспышкой Койл заносит свою дубинку.       Ты выставляешь левую руку вперед в попытке защититься от неминуемой гибели, но вместо этого острые зубья дубинки вонзаются в твою плоть и давят, давят, давят до тех пор, пока твоя раскрытая ладонь не оказывается пригвожденной к металлу автомобиля, лишая тебя последней возможности сбежать.       Это оказывается еще больнее, чем ты себе представляла: ты начинаешь неистово кричать изо всех сил, пока легкие разряды тока достигают до левого плеча и дальше по телу; град слез целиком лишает тебя обзора. Попутно перед глазами расплывается нечеткий образ Койла, который, бегло распутав провода, соединяющие его руку с электрической дубинкой, дает себе таким образом не только возможность для маневра, но и подсказку тебе: ты еще нескоро от нее избавишься.       Несмотря на свое положение, ты не оставляешь попыток защищаться: при малейшем приближении полицейский получает от тебя пинок в грудь, правда для него это не более чем детская шалость. Твоя здоровая нога упирается ему в плечо, и ты чувствуешь жесткость его кожаной куртки, пропитанной маслом и кровью. По итогу у тебя получается только выбить сигарету у него изо рта, когда он перехватывает твои щиколотки, окончательно подавляя твое сопротивление.       Очевидно, твоя изначально провальная попытка сбежать и испорченная в луже крови сигарета только разозлили полицейского. Весьма некстати он заметил твою окровавленную ступню с призывно торчащим осколком стекла. Замечательно. С его помощью он преподаст тебе урок.       — Послушных сучек… держат на длинном поводке и гладят по головке… Разве тебе об этом не сказали?!       Для Койла не оказалось тяжелой задачей прокрутить осколок в твоей ноге: недостаточно глубоко, чтобы сделать рану больше, но достаточно, чтобы донести идею полного подчинения себе и твоей абсолютной беспомощности. Ты заплакала навзрыд и зажмурилась до белой ряби под веками, мысленно готовясь к худшему.       «Вы рука. Вы можете быть кулаком, можете быть лаской…»       Но «худшего» не происходит. Пока что. Вместо того, чтобы продолжить издеваться над тобой, Лиланд внезапно остановился, словно в его голове заиграла речь Истермана из агитационных роликов. Признаться честно, эти слова по неясной причине появились и в твоей голове. Ты сделала глубокий вдох, когда кусок стекла с характерным звоном упал на пол.       Тебе было бы больно, если бы не было так страшно.       С трудом переведя дыхание, ты несколько раз моргнула, чтобы сфокусировать зрение, позволив слезам скатиться по щекам. Койл теперь казался сверхчетким, словно на твоей сетчатке вдруг выкрутили резкость. Он продолжал нависать над тобой огромной тенью, твоим сегодняшним палачом. В его руке все еще находилась твоя щиколотка. Зажжённая от нового разряда тока, прошедшего по твоей онемевшей ладони, помятая сигарета была вероломно зажата зубами, окончательно теряя свою первоначальную форму. Кажется, его вполне устроило то, что ты, наконец, перестала сопротивляться. Оставалось лишь придать своей новой игрушке рабочий вид.       Ты осознала, что полицейский хочет сделать еще до того, как у него возникла эта идея. Ты не могла разглядеть его глаз за солнцезащитными очками, но уловила изменившуюся эмоцию на его лице.       Ты изо всех сил заорала:       — Нет! Прошу, не надо!       Поздно. Сигарета прижалась к ране на твоей ноге так сильно, будто Койл пытался заклеймить тебя ею. Ты затрепетала в его руках, несмотря на изначальную тщетность этих попыток; твои крики перешли в прерывистые рыдания, окончательно лишая тебя остатков голоса.       — А ну не рыпайся! — ядовито прошипел Лиланд, крепко удерживая тебя на месте. — Это, блядь, для твоего же блага!       Ты не собиралась сдаваться без боя (хотя, по факту, давно уже сдалась), так что Койлу пришлось попотеть, чтобы перехватить другую твою ногу, зажав тисками между бедер.       Койл был утомлен играми с тобой: его выдавала отдышка и скованность движений, ему не присущие. Должно быть, ему давно не попадались одиночные строптивые реагенты — ты была готова поставить свой П.С.И.Х. на то, что погони за остальными заканчивались в разы быстрее. За это ты могла бы себя уважать.       Но уважать себя за то, что твое колено вскоре уперлось Койлу промежность, язык не поворачивался. Чистая (да ну?) случайность позволила тебе узнать, что экс-поп был не только вымотан игрой в догонялки, но и весьма разгорячен.       Он заметил твое действие раньше, чем ты успела убрать колено. Пальцы, скрытые под кожаной перчаткой, прижались к губам, чтобы слизать то, что на них было — твою кровь. Эта выходка заставила твои щеки тотчас покрыться румянцем, а низ живота опалило жаром. Явно не от боли.       — Смотрю, не терпится завести что-нибудь? — по лицу Койла расползлась хищная ухмылка; его широкие ладони крепко сжали тебя за талию. — Что же, ты уже завела меня.       Вместо логично и обоснованно испытываемой боли, ты ощутила резкий прилив возбуждения, стоило ему развести твои ноги в стороны и толкнуться вперед, чтобы вы соприкоснулись там, где тебе хотелось больше всего. Неважно, что еще несколько минут назад ты кричала от нестерпимой боли — воспоминание об этом потонуло где-то глубоко в тебе. Ты чувствовала его нетерпение даже через одежду, и это ощущение желанности и безумности происходящего подавляло большинство болевых импульсов, точно тебе снова дали вдохнуть того зеленого газа.       Секунда — и твоя тощая голая задница нелепо свисает с багажника автомобиля. Становится холодно настолько, что твоя кожа покрывается толпой мурашек.       Койл быстро исправляет эту оплошность и тянет тебя к себе. Запускает руки между твоих раздвинутых ног. Прохладный материал форменных перчаток контрастирует с твоей разгоряченной кожей. Он вынуждает тебя практически закинуть пострадавшую ногу к нему на плечо, потому что ему, мать его, так удобно. Теперь на его куртке оказывается еще и твоя кровь, и этот факт — до смешного абсурдно! — тешит твое самолюбие. Довольно странная реакция с учетом того, что ты знаешь, что именно он делает со всеми реагентами.       И сделает с тобой.       Он не церемонится с тобой и проникает сразу двумя пальцами, не удосужившись снять перчатки. Не для твоего удовольствия, конечно же. Проверяет твою для него пригодность. Бог весть знает, что было бы в случае твоей «профнепригодности», но ты проходишь эту небольшую проверку, и Койл двигает ими вперед, гораздо глубже, чем было до. В тебе так горячо и влажно, что ты готова провалиться сквозь землю от стыда. Ты и сама не веришь, что способна на такое. Трахаться с психом.       С твоих губ слетает первый предательский стон. Койл похабно присвистывает.       Может быть, уже пора?       — Выходит, отдел нравов был прав… — он констатирует с усмешкой скорее для самого себя. Это имеет обратную реакцию: ты тотчас замолкаешь. — Не строй невинную овечку. Ты просто извращенная сука, которая мечтала быть выебанной.       Он видит тебя насквозь, как рентген; он говорит то, что ты давно должна была сказать самой себе. Может быть тогда реальность не казалась бы тебе таким дерьмовым стечением обстоятельств.       Это именно то, для чего ты здесь.       — Такое мне по нраву.       Твой новый стон перерастает в тихий скулеж, когда Койл начинает откровенно иметь тебя пальцами. Кажется, он переборщил с игрой в «хорошего полицейского». За пряником всегда должен следовать кнут.       Ты слышишь лишь звук расстегивающегося ремня и стук металлической пряжки за секунду до того, как он берет тебя — резко, грубо, до самого основания заполняя тебя своей длиной. На твои глаза снова накатываются непрошенные слезы: это, черт подери, больно, невыносимо больно, с учетом того, как давно у тебя никого не было. Звуки, исходящие из твоего рта, медленно перетекают в длительное мычание.       К счастью для тебя, неприятные ощущения вскоре сходят на нет (они несопоставимы с болью от пригвожденной к багажнику дубинкой ладони, но все же), поскольку Койл руководствуется своими, а не твоими ощущениями (было бы глупо ждать иного), и ускоряется, сжимает до синяков твои бедра, пока вокруг вас не остается только его глухое рычание, твои сдавленные стоны и шлепки кожи об кожу, усиливающиеся ввиду эха парковки.       Где-то на подкорке твоего разума маячит слово «животное», и ты не понимаешь, к кому оно относится — к тебе или самому Койлу? Ты сдерживаешься до последнего, изо всех сил стараясь не издавать лишних звуков: меньше всего тебе хочется, чтобы твоя больная натура показалась на поверхности. Ты всегда думала, что спрятала ее настолько глубоко внутри, что ни Мёркофф, ни кто-либо другой никогда о ней не узнают. Твой маленький грязный секрет.       Все меняется, когда ты будто забываешь, где и в каком положении находишься, и срываешься на громкий стон, стыдливо отворачивая от полицейского заплаканное лицо.       Да. Вот настоящая ты.       Койла почти веселит то, как ты выругиваешься куда-то в сторону и начинаешь подмахивать бедрами к и без того животному темпу, будто дикого зверя только что выпустили из клетки. Ты подсознательно чувствуешь, как он хочет сказать что-то саркастично-едкое по поводу твоего резко сменившегося настроения, но не может — ты со всей дури обхватаешь его талию ногами, не позволяя сделать еще один толчок, и он остается внутри тебя, попавший в ловушку твоих тугих стенок, которая доводит его до пика даже без применения электричества.       Ты кончаешь ровно тогда, когда рука Койла хватает тебя за шею, придушивая так, как тебе всегда того хотелось, и он дарит тебе смазанный поцелуй от подбородка до нижней губы, больше похожий на укус — ничего личного или интимного: очередное доказательство его полного контроля над тобой с привкусом подгоревшей плоти. Лиланд задевает рукой электрическую дубинку, пускающую в тебя разряд, и ты мигом отключаешься, попадая куда-то, что, может быть, даже хуже, чем просто смерть.

***

      Реальность возвращается к тебе в кресле шаттла. Ты оглядываешься по сторонам, но еще троих реагентов не замечаешь. Отправляешься на новое испытание? Так быстро? Снова в одиночку? Тебе что, предыдущего было мало? Только не говори, что хочешь опять…       До боли четкий образ Койла, появившийся перед глазами, останавливает мощный поток вопросов к неизвестному адресату. После испытания. Ты задашь их потом.       Сначала полицейский трогает себя за пах, тут — посылает разряд в свое тело. Ты успокаиваешься и выдыхаешь с облегчением. Все, как и всегда.       Койл подается вперед и застывает в нескольких сантиметров от твоего лица. Почему-то сейчас это кажется не побочным эффектом от зеленого газа. Ты клянешься, что чувствуешь его дыхание на своем лице и в ужасе жмуришься в ожидании того, когда все это закончится.       Проходит пара секунд, три, пять, десять, полминуты — ты распахиваешь глаза.       Полицейский продолжает стоять прямо перед тобой. Ты сидишь на месте Стукача, а кресло шаттла, отправляющего реагентов на испытании, оказывается его стулом для казни.       Ты опускаешь глаза себе на грудь, но вместо П.С.И.Х.а видишь лишь тюремную робу. От ужаса у тебя перехватывает дыхание. Одномоментно пытаешься выбраться, от безысходности стуча кандалами. Безрезультатно.       — Второй шанс, конфетка. Или ты не в курсе?       В электрическом свете ламп обгоревшая сторона лица Койла выглядит еще более жуткой.       — Я же сказал, что научу тебя подчиняться. Тебе стоит пройти еще несколько уроков.       К твоему горлу резко подступает комок страха. Экс-поп замечает это, наклоняется ближе, и почти в заботливом жесте кладет ладонь под твой подбородок, вынуждая поднять лицо на него.       — Не беспокойся. Всё, что случится с тобой здесь, останется только между нами.       Ты крупно вздрагиваешь; слезы снова ручьем текут по щекам, чем только забавляют садиста-полицейского.       Да, вероятно, это действительно хуже, чем просто смерть.       Но это тебе еще только предстояло узнать.