All that is turned to fable

Он целовал ее, целовал так, как никто до него, и так, как обычно целуют только за закрытыми дверями. Украдкой, нежно, осторожно, потому что она маленькая и хрупкая, и она его его его. Лодин улыбнулась, потому что невозможно не улыбнуться этой череде аккуратных поцелуев, к которым она тут же тянется, тянется к его рукам, ведь он протянул к ней руки, обнял так, чтобы закрыть от всего остального мира, как она могла не улыбнуться, как она могла коротко не рассмеяться, потому что уже почти забыла, как его борода щекочет щеки. Только Ивэйн умел целовать ее так, что она забывала, что она — леди Ландука, леди Фонтана. С ним она была просто Лодин. Его маленькая, хрупкая любимая Лодин, которая помещается у него в руках и которая вся его его его. Не принадлежит ему, нет — собственником был ее первый муж, но не Ивэйн. Ему не нужно было предъявлять на нее какие-то права, он просто мог обнять ее и знать, что она его его его и больше ничья. Потому что Лодин больше был не нужен никто, поэтому даже после одной зимы, когда она его еще не простила, рыцари больше не задерживались в ее замке, потому что никого больше не могла Лодин представить рядом с собой, кроме Ивэйна. Ее никто не любил, как Ивэйн. Первый муж ее не любил, первый муж умел лишь обладать и хотеть. И он обладал Лодин и, как и хотел, сделал из нее леди Фонтана, только за это и приходится его благодарить, а еще за его смерть, потому что, не будь его смерти, в ее жизни не было бы Ивэйна, а значит, не было бы и самой жизни. Ивэйн как обычно говорил немного, но настолько емко, что у Лодин сжималось сердце. Сжималось до маленького зернышка, такого же маленького, какой на самом деле была она сама, но чтобы оно могло поместиться в его ладони, потому что только в его ладонях могла поместиться сама Лодин и только в его ладонях. Так же сжалось ее сердце, когда гонец вернул кольцо и сообщил, что ее Ивэйн больше не тот рыцарь и что он сошел с ума. Он говорил двумя голосами, рассказывал гонец, говорил, что уродлив он и что не смеет показаться Лодин на глаза, потому что она посмотрит на него и увидит его уродство, и скажет, что ему нельзя возвращаться, Ивэйн, не возвращайся назад. И Лодин запретила ему возвращаться. Но прошли одна зима и два лета. И так хотелось, чтобы Ивэйн вернулся. Но леди Ландука не признавалась в этом никому, разве что однажды самой себе, потому что все ждали, когда леди Ландука даст слабину. Но некогда безумные глаза Ивэйна постепенно прояснялись, и снова Лодин видела в них тот солнечный отблеск неба, который видела всегда, который как будто бы его взгляд покинул, но нет же: вот он, ее Ивэйн, не безумный рыцарь, а ее рыцарь, ее муж, вот он снова с ней. Навсегда навсегда навсегда навсегда Такое важное и нужное слово, наконец сказанное и наконец услышанное падает между ними, связывает, окутывает, прячет от всего остального мира, потому что весь остальной мир вообще теперь не важен. Потому что ее Ивэйн вернулся и вернулся навсегда навсегда навсегда навсегда. Лодин снова запускает пальцы в его длинные волосы, и ей все еще нравится это ощущение под подушечками пальцев. Лодин обнимает его, падает в руки и прижимается всем телом, вдыхает этот родной и совсем не забытый запах, оставляет короткий поцелуй на его шее, какой всегда оставляла ему наедине в минуты нежности. — Я больше не позволю тебе уйти, — шепчет она украдкой. — Я сохранила кольцо.