Смех в коробочке, которая для слез

Маркус не знал что такое душа, но понимал, что она засыхает. Когда смеялся невпопад, когда сухо усмехался, поддерживающе хлопая по плечу, когда складывал ломанную улыбку на бумажно-белом лице. В жизни Маркуса происходило достаточно событий, однако не больше и не меньше, чем у остальных. Маркус часто за ними, странными и чуждыми остальными, внимательно наблюдал и потому точно это знал. Детство было у всех остальных и у Маркуса тоже оно было. В прохладной тени столетнего дуба он видел, как размахивали корягой дети с хутора, как толкали друг друга, обзывали и били, но смеялись. Маркус не понимал почему, но запомнил, что нужно смеяться, если больно. У остальных так принято. Когда быстрый хвост кометы яркой кистью провёл по ночному полотну, замерцали алмазные осколки звёзд ярче. Маркус заворожено на это смотрел, приоткрыв бескровные губы и распахнув синие, как море, глаза. От красоты происходящего хотелось плакать. Но Маркус помнил, что нужно смеяться. В коробочку для слез, мягким снегом упал смех и фотография кометы, хвост которой он сумел поймать взглядом. Маркус гордился: взглядом он мог столько всего поймать и показать миру. Комета вскоре осталась лишь глянцевым изображением в коробочке, которую Маркус спрятал на вершине столетнего дуба. Он надёжно держал малахитовыми листьями смех Маркуса, обнимая тот в гибкие ветви. Проходило время и жизнь остальных не стояла не месте. Остальные росли и всё меньше смеялись. Маркус тоже рос, но ничего кроме смеха не умел. Тёплая печаль грела под рёбрами и сухой смех опавшими листьями срывался с губ, истлевая в воздухе. Коробочка теперь была полна прахом в оттенках его смеха. Остальные воровали деньги для забав, обманывали других и друг друга и находили развлечение в зависимости. Маркус с грустью смотрел, как бьются в сетях подросшие дети. Росло тело, менялись черты лица и привычки, но остальные всё также оставались детьми, потерявшими свою суть. Зрелище печальнее Маркус никогда не видел. Потому его сердце загорелось идеей вернуть им суть, стоило лишь показать содержимое коробочки. Маркус решался долго, ему было страшно, ведь в коробочке не только его смех, воспоминания, но и ещë нечто более важное – сам Маркус. Ранимый и отчужденный, смиренно ждущий признания ребёнок с синими глазами, в которых плескается море. И вот, не в силах смотреть на то безобразие, Маркус твёрдо решил для себя вернуть остальным самих себя – он открыл коробочку. В коробочке лежала мятая фотография неба, на которой где-то в углу – совсем чуть-чуть — виднелся яркий хвост кометы, рубиново-красный хрупкий лист, что по осени запутался в его белых волосах когда-то давно и когда-то яркий, но уже побледневший и потерявший краски, фантик от любимых конфет, что давала ему бабушка. Остальные озадаченно смотрели на Маркуса. Погрязшие в жестокости и развлечениях они совсем не могли взять в толк чего он хочет от них, показывая измятую фотографию неба, которое можно хоть каждый день так фотографировать и где-то сбоку в фоторедакторе комету даже лучше пририсовывать, грязный лист, что каждую осень есть везде и уродливый фантик, что лучше бы сжечь. Маркус растроился, загорчило на языке и ему показалось, что море сейчас потечёт с глаз, но Маркус смеялся. Смех был колючим и сухим, как деревья зимой. И он тоже упал в уже пустую коробочку, которую варварски разграбили остальные. Вот так Маркус понял – себя показывать нельзя: не потеряешь сам, так заберут. Прошло много времени с тех пор. Остальные казалось остепенились, нашли семью и работу, взяли какую-никакую ответственность за себя и свою жизнь, но прошлых себя – тех заливисто смеющихся детей, что воображали себя пиратами, стоя в луже с корягой в руках — тех ребят больше не было. Не было и Маркуса. Море в светло-голубых теперь глазах высохло, коробочка пусть и была до краёв наполнена смехом, оставалась холодной в руках и веела чем-то горьким и постылым, взгляд больше не ловил ничего – всё казалось обычным и ни чем не выделяющимся. Остальные хлопали его по плечу и с наигранной гордостью говорили, что Маркус вырос. Маркус фальшиво смеялся, и с горечью думал, что он просто потерял себя. Он понял, что те приятные воспоминания, которыми была заполнена коробочка, – это не фотография, не лист и даже не фантик, – это отсутствие фальши. Раньше кривды в его действиях не было, не было и двойного дна в море глаз, не было этого колющего, незнакомого, смеха и одежд из лжи. Как просто оказалось стать своим для остальных – стать равнодушным. Вот только себе Маркус стал чужим.