The day. The sun. Died.

Он, умирая, молит о прощении.

―――――――――――――――――――――――――

Эту комнату сложно назвать комнатой. Скорее, свалка или брошенный на произвол судьбы склад. Вещи выброшены из шкафов и лежат на полу в перемешку с осколками стекла и, вероятно, каких-то тарелок. Среди этих вещей, что по праву могут называться мусором, лежат крупицы и даже фрагменты скинта. Уже бывшему владельцу комнаты ничего из этого больше не нужно, он никогда не вернётся в эту комнату и этот город. Никогда не ощутит тепла одеяла в своей бывшей постели, к которой с особой тщательностью подбирал комплект белья, выискивая лучший. Уже никогда не будет перебирать гардероб, раздумывая о том, в какой же одежде заявиться к друзьям, что уже заждались. У него больше нет друзей. Ни друзей, ни родных, никого. Он никогда не станет гулять по улицам города, чтобы рассмотреть его красивые невозможные улицы. Он пообещал себе, что никогда не вернётся в невозможный город. Он уходил в спешке, не желая вспоминать, как в ярости разбивал тарелки о стены. Не желал он вспоминать и то, с какой ненавистью ломал дверцы шкафов и рвал собственную одежду, но не проронив ни единого слова. Его бы всё равно никто не услышал. Его никогда не слышали и не слушали. Хотя сейчас он думает о том что это, вероятно, было приувеличенем. Его бывшие друзья, теперь скорее всего считающие его предателем, учитывали его мнение. Но сейчас было уже поздно думать. Словно не по своей воле он вспоминал всё то, что пережил. Вспоминал то, в каком страхе жил всё это время. Винил себя за то, что ввязался в это дело. Он не должен был лезть. Зачем ты вообще вмешался? Не вмешивался бы и жил бы спокойно. Но нет, тебе всегда обязательно нужно везде влезть. Разве это не пример твоей очередной глупости? Ты сам выбрал эту судьбу. Ты сам выбрал быть тем, кем стал. И ты сам выбрал сделать то, что сделал. Но он, конечно, не выбирал становится частью сделки в тот день. Его жизнью распорядились словно товаром, его сделали частью того пари. Этого он уж точно не хотел. Разве можно винить того, кто сразу же после этого напился до беспамятства, лишь бы не ощущать страха, что пожирал изнутри, заставляя самые отвратительные чувства и намерения выползти наружу? Конечно, можно. Он ведь ударил его. Ударил несколько раз. Но ему было так жаль. Он не хотел, правда не хотел делать ему больно. Он не желал этого. Но он сделал это. Он сделал ему больно. Так же больно, как ему сделали до этого. Удар. Его ударили всего один раз. Но то, что было после того удара, ударило по нему сильнее день ото дня. Он был предателем. Он обманывал своих единственных близких день ото дня. Он слышал каждый их диалог. Он жил в страхе каждый день. В страхе, что если его раскроют или узнают о его прошлом, то никогда не смогут простить. Но он нашёл силы признаться. Разве это не прекрасно? Его простили, а обман «плохого друга» раскрыт. Теперь он сам мог быть самим собой, мог не боятся, мог шутить. И он шутил. Вёл себя так дружелюбно, как мог. Но однажды шутка переросла в нечто большее. Он гарант. Смешно, правда? Он ― тот, на кого возлагают надежды. Слишком большие надежды. День ото дня работа, отчёты, так теперь ещё и этот омерзительный мироходец, которого он считал другом, пусть и не самым лучшим, намеревался уничтожить всё, что ему дорого. И не по вине того мироходца, а по вине того, о ком мы читаем, измерение в котором живёт он и сотни других существ трещало по швам. К счастью, он встретил бога, что показал ему, как спасти мир между мирами. Он понял божественное наставление. Ему нужен был скинт. Он забрал у друга всё, что было, ради достижения лишь одной общей цели ― продолжения существования этого мира, если он имеет право так называться. Он хотел сделать всё, лишь бы этот город существовал. Ведь это его вина. И теперь он её, может быть, даже искупил. Но разве всё могло кончиться так просто? Могли ли его страдания кончиться именно здесь, оставив его лишь увядать в рутине новой работы? Конечно же, нет. Из-за того злополучного мироходца, ему, нет, им понадобилось сотрудничество с той, кто был для него материнской фигурой, примером для подражания, но сейчас он в её глазах был грязным предателем, что бросил её, наплевав на все её старания. И в конце концов, он нашёл силы придти к ней. Всё, что он увидел ― убитую горем женщину. Кажется, вокруг были десятки бутылок алкоголя. Ёё вид заставил его содрогнуться. Её касание сделало тоже самое. Её просьба, нет, приказ больше не называть её ласковым прозвищем, был справедлив. Но он хотел как лучше. Всегда хотел как лучше. Он никогда не просил такой судьбы для себя или для неё. Он ненавидел происходящее. А в особенности возненавидел то, что увидел, спустя день вернувшись к ней. Солнца его мира погасли. Вновь страх настиг его, пробрал до самых костей. Слезы катались по его щекам, он трясся в истерике, он не хотел видеть этого снова. Это стало отправной точкой. Он больше не мог, правда не мог. Он так невообразимо устал от всего этого. Слова, что он говорил, были похожи больше на несвязаное месиво, чем на речь того, на кого свои надежды возлагает целый город. Но ему и его другу, в конце концов, удалось уговорить её, ту, что он какое-то время считал, пусть и фигурально, матерью, присоединиться к ним. Он увидел, что ей стало легче. Услышал, что она сожалеет о своих поступках. Но сейчас это кажется бессмысленным. Какая разница? Ведь теперь в глазах других он обречён навсегда остаться мерзким предателем, который не заслуживает прощения. Даже в её глазах. Он знал, после второго предательства его уже никогда и никто не сможет простить. Но это то, чего он заслужил. Всё происходящее оказалось слишком тяжёлым для него и он поступил, как последняя мразь. В той истерике, омерзительной истерике, он уничтожил абсолютно всё, что, как ему казалось, было ему дорого. Все вещи, на которые он заработал честным трудом, были уничтожены. Что-то собственным руками, что-то магией. Это не важно. Важно лишь то, что ему теперь некуда возвращаться. И не за чем. Теперь он был противен сам себе, но он лично уничтожил путь назад. Он не имеет права возвращаться. Он не справился. Он всех подвёл.

Он сбежал.

Взял лишь несколько вещей, что ещё имели право таковыми называться, он сбежал в богами забытый мир, лишь бы больше никогда не переживать того, что он пережил на последний месяц. Трава. Солнце. Деревья. Наконец-то, спокойствие. Там его никто не достанет, никто не тронет. Но он навечно останется одинок, это и будет его расплата за всё то, что он натворил. Тут его не найдут. Никто не найдёт. Именно так он думал какое-то время. Но теперь, лёжа в траве и смотря на собственную руку, которую с неимоверной скоростью покидали силы, он понимал. Был лишь один мироходец, который захотел его найти и нашёл. Эбардо. Он убил его. Он не сопротивлялся. Он знал, что заслужил такую судьбу. Он не знал, почему в голове так быстро пролетели все воспоминания за последний месяц. Лишь посмел предположить что это естественно и все вспоминают свою жизнь перед смертью. Было уже всё равно, зачем Эбардо решил его убить. Может, пытался устранить часть команды, не зная, что он ей не является, а может, хотел поиздеваться или ещё что-то. Теперь это не важно. Он, умирая, молит о прощении у единственного бога, чьё имя вспомнил. Фран, Сан-Фран, Франческо, называйте как угодно, это уже не важно, лёжа в лучах солнца молил Джодаха о прощении, хотя понимал, что даже в лучах солнца смерти не достоин, не говоря уже о прощении. Он сделал последний вдох, чувствуя, как угасает его искра. Его труп не найдут в этом богами забытом месте. Он навсегда будет предателем для них.