Войны логос и лотос любви.

Такая работа точно не для него, Фукудзава задумывается об этом долгое время. Он привык постоянно видеть горы мёртвых тел, тонущих в собственной крови, возвышаться над людьми, лишёнными жизни им самим. Нужно созидать, но никак не отбирать у человека самое дорогое, что даровала ему природа, что не вернуть и не создать из осколков разбитого, жизнь можно лишь отнять и для этого существует множество способов. Несправедливо, правда? Кто-то даже отдаёт её в холодные руки смерти самостоятельно, взвесив все ценности и поняв, что дарованное свыше для него всего лишь промежуток времени, который всё равно когда-нибудь закончится, так почему бы не сократить срок пребывания в нашем мире? А кому-то жизнь ведь дорога и он хранит её, как зеницу ока, бережёт себя, но тут: щёлк! И всё меняется вмиг. Перед глазами больше не красочный мир, наполненный счастьем, а взметающееся острое лезвие катаны. Достаточно одного удара, чтобы жертва лицезрела пустоту во всей красе и полной её мере, всепоглощающую, не прощающую такой роковой ошибки: попасться на глаза правительственному убийце. Юкичи за это платят и неплохо, но велика ли ценность материальных богатств, которых существует куча и нет таких, что были бы некомпенсируемы, по сравнению с моралью? Левая чаша весов опускается вниз резко, подбрасывая возложенные на правую деньги в воздух, что осыпаются пылью на холодный пол к ногам Фемиды. Фукудзава клянётся себе уйти, выполнив последнее данное ему поручение — охранять врача подпольной клиники. Обычный человек вроде бы, зачем ему защита? Но раз просят, значит для кого-то он имеет большой вес. Так почему же? В первую встречу создаётся впечатление, что тому защита нужна лишь в силу крайне мерзкого характера. Он из тех людей, что сразу впивается взглядом в душу и будто бы высасывает её из тебя, ища изъяны и малейшие рубцы, чтобы остриём своего лезвия, в роли которого выступает язык, рану твою разрезать ещё глубже или же нанести новую, постепенно оставляя всё больше и больше увечий на том, что неподвластно глупой плоти и не имеет оболочки вовсе, имея возможность быть огромнее, чем сам человек. Душа трансцендентна, её невозможно понять, но возможно ранить. И врач делает это с каждым. Прошлые телохранители поголовно отказывались работать с ним, оставался лишь вариант в виде Фукудзавы. А имя врачу Мори Огай. Только вот кое-чего он не учёл. Камень нельзя разрезать ножом, его может сточить лишь вода, более сильная и стойкая, спокойная и властная. Мори не вода, он огонь и сколько бы он не говорил, сколько бы не пытался найти ниточку и дёрнуть, распуская потихоньку клубок этого стального характера, у него не получалось. Отвратительно. А сам Мори в существе своём человек неприятнейший. Провокатор, манипулятор, сколько ещё синонимов к его имени можно подобрать? С ним невозможно спокойно работать, а уж тем более жить. Фукудзава подмечал в нём одну черту: Огай не болтлив, разговоры ведёт в основном только по делу, а пустые, не несущие в себе смысла, терпеть не может. И, несмотря на это, возможности вставить слово и нарушить тишину не упускает. Юкичи изо всех сил терпит порывы притворного дружелюбия своего на некоторое время босса и ждёт лишь окончания договора и бросает он это дело. — Вы всегда такой серьёзный, Фукудзава-доно? Хоть раз бы улыбнулись, может, приятнее работать с вами станет, — снова за старое. Мори хочется поймать телохранителя хоть на чём-то, для него эта игра постоянно набирает обороты, пока он не осознаёт, что его интересует уже не столько вся эта забава, сколько личность Фукудзавы. И откуда в нём столько стойкости? — Для чего мне вас радовать? Было бы это выгодно нам обоим, я бы это сделал, но мне легче от вашего счастья не станет, — отбивается ледяным тоном. Ничего нового, как всегда. Нотки раздражения не пробиваются через плотную кору спокойствия. Мори это бесит. Идиллию нарушает выстрел с улицы. Оба синхронно на звук поворачиваются, но с места первым срывается Мори, бежит к выходу. — Стойте! — но тот уже не слышит. И снова стреляют. Если убьют Огая, Фукудзава уверен, он тоже может попрощаться со своей жизнью, но, выбежав на улицу, перед глазами видит иную картину. Движение руки лёгкое, изящное, как взмах крылом, когда блестящий скальпель, будто маленькой вспышкой замерцавший, отразив от себя лунный свет, перерезает глотку неизвестного, не давая шанса выжить. Юкичи невольно залипает на это. Мори дерётся не так, будто от этого зависит его жизнь, не яростно и бездумно, сюда бы больше подошло понятие искусно. Он один против нескольких людей, которые для него всё равно, что холсты, а кисть его от одного взмаха оставляет свои мазки. И плевать, что краска у него имеется одного только цвета — красного, он людей расписывает так, будто потом сравнит свои картины с великими художниками, будь то Врубель, Рембрандт, да хоть Рафаэль, его искусство также профессионально, хоть и в своём понимании. А Фукудзава никогда не видел, чтобы убивали настолько красиво. Он сам одним движением мог лишить жизни, но у него свой стиль и он не такой, как у Огая. Внутри что-то будто дрогнуло от конечной версии шедевра. Прежде идеально белый халат теперь окраплён кровью. Она везде. На асфальте, вокруг тел, на самих телах, на руках и лице Мори, стоящего и смотрящего на Фукудзаву. В глазах блестит безумие в чистом его виде, они идеально подходят под общую картину сиюминутной реальности. Глаза у Мори алого цвета. Юкичи не может понять, почему он считает всё это божественно прекрасным. Если бы он мог, он бы нарисовал этот момент. Второе "Рождение Венеры", как у Ботичелли, но не из пены морской, а из крови человеческой. Но он лишь смотрел. И не понимал, почему даже двинуться не в силах, не мог позволить себе испортить сие действо своим вмешательством. Мори всё-таки попал туда, куда нужно. — И что же вы любуетесь? Вы мой телохранитель или я ваш? Зачем же мне в охране человек, который не в состоянии вступиться за бедного и беззащитного меня? — понял ведь, что победил не только в драке. Надо же, как порой легко и одновременно трудно найти ту самую засечку, которая скрывается на самом видном месте. Отсюда и нужно рушить преграду. — Вы всё сделали сами и справились без моей помощи. Хвалить не стану, скажу лишь, что не понимаю, от чего мне вас защищать, — всё то же безразличие, когда сердце в груди коротит, то замереть готово, то биться в сто раз чаще, а душу рвёт на части и наизнанку выворачивает. — А кто сказал, что мне нужна защита и я нанимаю себе телохранителей, чтобы не умереть от скуки? Вы пока лучший из всех вариантов, выводить вас из себя одно удовольствие. У меня ведь получилось, верно? — эта насмешка высокомерна и самоуверенна. Только Фукудзава не посмеет отрицать, что Мори прав, у него действительно получилось, потому лишь молчит и даже из молчания всё предельно ясно. Мори Огай — худший из всех, кого Юкичи удавалось встречать. Человека, в котором настолько гармонировали все те качества, которые Серебряный Волк терпеть не мог в людях, он не встречал. Но что-то теперь каждый раз в груди покоя не даёт при встрече с ним. Возможно, в этой гармонии он и прекрасен, но дело далеко не в этом. У каждой души есть две стороны — тёмная и светлая и первая часто побеждает. Фукудзава ничего сделать не может с тем, что думает, что вообще-то они с Мори одинаковы по своей сути. Они оба убийцы, как он не хотел бы отторгать это, их руки даже не по локоть, по плечо в крови невинных и не очень и как не отрицай, обоим в глубине души это нравится. Жестокость присуща каждому существу, в особенности человеку, чаще всего к себе подобным. Справиться с ней можно, но труднее, когда она вошла в привычку, связывается с тобой крепко, когда оружие в руке лежит уже как влитое и пользуешься им профессионально далеко не для самообороны. Юкичи не хочется признавать в себе задатки такого прелестного чувства, появившегося от одной лишь тяги к общему делу, от лицизрения чужого мастерства творения греха. Он понимает, что это не восхищение, что за такое вообще не любят, но, быть может, он с ума уже сходит, повернувшись на смертях окончательно и от этого никак не отмыться? И как об этом Мори сказать он не знает, даже не думая, что это может быть взаимно, что врача покорили все красивые слова о Серебряном волке, о его "подвигах", как и то, каким он оказался человеком. Никто так долго не держался ещё с ним, а это лишь будило больший интерес. Ненависть — самое чистое и искреннее чувство человека, а любовь, вылитая из неё, получается, ещё чище? *** — Скажите, что между нами? — Мори внезапно отвлекается от своих документов. Этот разговор предстоял рано или поздно и оба были уверены в том, кто именно его начнёт. Огай смотрит то ли с возмущением, то ли с интересом. Его никогда не прочтёшь как открытую книгу, улыбнётся, а задумает другое. Открытым с ним быть сложно. — О чём вы? — и дураком ведь не получится прикинуться, но на войне все средства хороши, если, конечно, это не война против чересчур понимающего врача, который по кусочкам тебя уже мысленно разобрал и каждый по полочкам разложил для себя уже. — Я вижу как вы на меня смотрите. Фукудзава-доно, за маской безразличия вы не скроете то, как откровенно пялитесь на мои выходки в бою. Хотя вы, кажется, уже это и не скрываете. Скажите теперь, что же вам так нравится: я или то, как я несу смерть в наш мир? Вопрос ставит в тупик. Нельзя любить смерть, нельзя восхищаться искусством убийства. Осознание этого душит. Юкичи ответить сложно. Он ненавидит тех, кто лишает людей жизней, он хочет отказаться от этого, но Мори слишком в этом хорош. И Фукудзава ответил бы, что доктор не прав ни в одной из своих догадок. Он восхищается лишь тем, как они схожи. И сердце его заставляет мешкаться то, что различий у них по сути своей нет. Кровь, которой испачканы их руки по локти, в которую они наступают каждый раз — всё это сделали они. Юкичи ведь тоже терял пестепенно грань, когда работа переходит в дело, что приносит удовольствие, он погряз в этом грехе и, что поделать, не может уж теперь выбраться. И как бы это всё назвать теперь? Любовь ли? Интерес? Одержимость? Слова не придумали, чтобы определить испытываемые мужчиной чувства и вряд ли люди придут к названию, что к этому подходит. — Вы, Мори, — ответ Огая удовлетворяет. И тихое "взаимно" звучит с губ доктора. И то не ложь, Фукудзаве мужчина всё же симпатизирует. Но загадка в том, как же так получилось. Закон, гласящий, что противоположности притягиваются здесь не работает. Они как две стороны одного человека — тёмная и светлая. Но в мире равновесия добиться очень трудно, как и здесь, всегда будет перемешивать что-то и гармония наступит лишь тогда, когда одна сторона победит другую и борьба закончится. А до тех пор, чтобы им видеться, чтобы быть ближе, им нужно вечное соперничество. *** Вооружённое детективное агентство и портовая мафия: две организации, находящиеся не то в мире, не то во вражде, по большей части перевешивает второе. Вот и она, вечная война, что так нужна была, чтобы оставаться друг с другом близко. Ничто не связывает людей крепче ненависти. Доверять врагу порой безопаснее, чем доверять возлюбленному. Каннибализм сталкивает ещё сильнее, ставя ультиматум: выживет только один. Азарт, по-другому и не скажешь. С постели подняться тяжело, но этот бой нужен обоим. Победит только один, он и останется с истекающим кровью чужим телом, держа в руках свою любовь, жизнь которой оборвал самостоятельно. Это неправильно, ведь так? Когда любишь, вреда не причинишь. Но истинные чувства, природа которых скрыта глубоко в человеке, не так радужны, какими из описывают в книгах. Их природа лишь химия, что смертоносна. Умереть ради любви может каждый, но каждый ли убьёт ради неё того, чем полно его сердце? Для глав двух крупнейших организаций Йокогамы это не игра в русскую рулетку, а повод сойтись в поединке и показать друг другу своё нутро, которое они так друг в друге полюбили. И вот, казалось бы, конец. Лезвие блестит в чужой шее, а Мори склоняется над Фукудзавой, чтобы сказать последние слова, но их идиллию нарушает чужое вмешательство. И оба снова живы и смотрят друг на друга, стоя посреди развалин. Раз не суждено умереть, любя, значит стоит ли пытаться это делать? Держать друг друга на расстоянии и вести вечное сражение приятно, но что-то помешает смерти настигнуть кого-то из бедового дуэта. — Я победил, — столько гордости в словах Мори. И насмешка. Кто бы сомневался. — Не отрицаю, — у Фукудзавы опять будто ледяное безразличие. Первый шаг делает Мори, второй Фукудзава и двух хватает, чтобы расстояние сократить до нулевого, а боссу мафии потянуться за поцелуем, который он заслуженно получает. Первый раз физической близости, пусть и короткой, заключающейся лишь в соприкосновении губ, даже он не может пройти мирно. И каждый в попытках будто выгрызть кусок из второго целует жадно, явно показывая, что речи идти не может о перемирии. Ведь что бы не происходило, эти чувства так сильны, что кроме войны породить из себя не могут ничего.