Слово генерального директора

Ноги несли его чуть ли не вприпрыжку. Каждая клеточка тела предвкушающе ныла, каждый нерв был натянут до предела. Сопровождающие его конвоиры — простые охранники из комплекса Вавилов, а не эти ручные псы Сеченова из Аргентума — непонимающе переглядывались и заметно нервничали. Еще бы, выглядел он, наверно, престраннейшим образом. Себя он знал неплохо, поэтому легко мог представить — глаза лихорадочно блестят, на щеках полыхает румянец, движения резкие и дерганные. Однако он просто не мог не волноваться, постоянно прогоняя в голове один и тот же вопрос: для чего его вызвал Сеченов? Неужели одумался и готов принять Виктора назад? Неужели понял свои заблуждения по поводу Коллектива 2.0? Неужели ему больше не придется ходить в позорной тюремной робе? Или Сеченов узнал? Да нет, быть того не может. Он никому ничего не говорил, даже Ларисе, перепроверял все по много раз и совершенно точно обходил все защитные протоколы, оставаясь на сто процентов анонимным. Ухмыляющиеся охранники мстительно втолкнули его в кабинет Сеченова, явно приложив больше силы, чем требовалось. Скованные спереди руки не помогали балансировке. Чуть не пробороздив носом издевательскую красную ковровую дорожку, он все-таки чудом удержался на ногах. Сами конвоиры внутрь не зашли. У них явно был четкий приказ. К тому же, они точно не смогли бы конкурировать с бессменными телохранительницами Дмитрия Сергеевича. Кабинет, если так можно было назвать это монструозное помещение, был точно таким же, каким Виктор его запомнил — огромным и претенциозным, буквально кричащим о размере эго своего хозяина. Сам бы Виктор, конечно, будь этот кабинет его, кое-что бы здесь поменял — оживил обстановку, убрал бы эти безобразные махины самолетов, добавил бы немного творческой изюминки и щепотку хаоса в этот лощеный идеально-коммунистический дизайн. Солнце клонилось к закату, однако его лучи пока еще ярко светили сквозь множество окон, гротескно растягивая тени близняшек, неподвижно стоящих на почтительном расстоянии за спиной Сеченова, сидящего за столом. Виктор подошел поближе, останавливаясь возле телохранительниц. Их корпуса завораживающе блестели на солнце и, казалось, будто состояли целиком из воды. Уложенные железные косы напоминали венки из цветов, лишь усиливая схожесть с грациозными наядами. Полная неподвижность этих созданий была обманчива. Петров прекрасно знал, как стремительны могут быть их движения, какую смертоносность несут эти хрупкие с виду руки. Если облик их напоминал греческих нимф, то внутри это были свирепые скандинавские воительницы, валькирии. Виктор решил, что этот образ нужно обязательно запечатлеть — позже он обязательно свяжется со Стефаном и подаст ему идею в следующем представлении посадить роботов-балерин на крылатых механических коней. Сеченов, не обращая на него никакого внимания, что-то сосредоточенно писал. Ручкой. На бумаге. Виктор отчаянно не понимал, зачем что-то писать руками, когда можно было воспользоваться удобной проекционной клавиатурой груши, либо вообще записать голосовое сообщение на щебетарь. Хотя ради такой ручки, которая наверняка стоила целой его месячной зарплаты в качестве начальника отдела, можно было и поработать руками. Хозяин кабинета был, как и всегда, одет с иголочки и аккуратно причесан — сама элегантность. Будто каждую секунду ожидал, что к нему без приглашения нагрянут журналисты с камерами. А рубашка Сеченова — безукоризненно отглаженная и просто ослепительно белая — наверняка сшита на заказ и изготовлена из египетского хлопка. Виктор не удивился бы, узнав, что Сеченов не носит майку, наслаждаясь ощущением трения элитной ткани по голой коже. Собственная водолазка сразу же стала будто на размер меньше, сдавливая горло, и еще сильнее закололась. Он немного оттянул ворот, и дышать стало чуточку легче. Наверное, уже прошла целая минута, а Сеченов и не подумал поднимать головы. Виктор нервно переступал с ноги на ногу, давя в себе сильнейшее раздражение. Какое вопиющее пренебрежение! Внутри всколыхнулась тщательно лелеемая и взращиваемая ненависть. Она же и придала ему сил. Он прочистил горло и смело попытался шагнуть мимо телохранительниц. Нет, он не боялся. Только не Сеченова. — Стойте на месте, заключенный Петров, — бесцветным, нарочито искусственным женским голосом произнесла одна из близняшек, выставив перед ним руку. — Пусть проходит, — послышался глубокий голос Сеченова. Виктор нервно усмехнулся и сделал несколько шагов по направлению к столу. На этот раз его никто не остановил. Сеченов наконец оторвался от бумаг и развернулся к нему вместе с креслом. Вставать он не спешил. — Присаживайся, Виктор, — кивнул он на соседний стул. В отличие от многих других больших начальников, Сеченов предпочитал разговаривать с подчиненными чуть ли не сидя на одном диване, а не через стол, от чего многие сотрудники Предприятия чуть ли не исходили экзальтированным восторгом. А как же! Генеральный директор не чурается простых сотрудников. Однако Петров считал этот жест скорее хитросплетенным способом получить всеобщую любовь, чтобы таким образом в очередной раз потешить свое непомерное эго. — Я, пожалуй, постою, — процедил он, втайне надеясь таким образом получить хотя бы чуточку превосходства и контроля над ситуацией. — Как будет угодно. Вина не предлагаю, конечно, но могу распорядиться принести чай. Новейший селекционный сорт, выращенный в Грузии. Разработка из Вавилова. Отличается превосходными вкусовыми качествами при совершенной неприхотливости. — Не стоит. — Тогда к делу, — развел руками Дмитрий Сергеевич. Казалось, его ничуть не задело отвергнутое гостеприимство. Он немного откинулся на кресло и внимательно посмотрел на Виктора. Тот сглотнул, мигом поняв, что его тактика потерпела неудачу — на своей территории и с телохранительницами под боком Сеченов мог смотреть на него хоть снизу вверх, хоть сверху вниз, ситуацию это бы не изменило ни на толику. — Виктор, ты… подавал большие надежды — руководящая должность, научная деятельность. Признаюсь честно, я с удовольствием прочел несколько твоих статей. Тебя ждало великое будущее… в свое время. Однако твоя амбициозность и эгоистичное желание получить все и сразу поставили крест на блестящей карьере. — А мне помнится, что крест на моей карьере поставили лично вы, когда я отказался играть по вашим правилам, — вырвалось у Виктора. — Мне-то вы можете не врать, я прекрасно знаю, что вы задумали. Вы чудовище. Сеченов поморщился и тяжело вздохнул. — Ты все гиперболизируешь. Видишь один негатив. Но твоя картина не полная, ты собрал лишь половину пазла. Уверяю тебя, я действую исключительно в интересах человечества. Технологии совершили внезапный рывок вперед, а большая часть населения нашей планеты просто не поспевает за наукой. Я хочу это изменить. Человечеством все еще двигают первобытные потребности — жажда насилия и власти, а капиталистический строй лишь подстегивает их в этом. Я же хочу показать силу просвещения. Разжечь жажду знаний, поставить желание постигать новое и неизведанное на первое место, и тогда потребность в насилии отпадет. К сожалению, самостоятельно дойти до этой простой истины люди могут слишком поздно, а когда дойдут, спасать будет уже некого. — И вы хотите стать тем, кто направит человечество по нужному пути, — с сарказмом воскликнул Виктор. — Я даже не сомневаюсь, что вы уже примерили на себя сверкающие белые латы. Но у вас ничего не получится. Люди быстро поймут, что ими манипулируют, и они обратят свой гнев на вас. Хотя, мне кажется, тогда вам будет уже плевать, любят вас или ненавидят, главное дорваться до власти. Как там писал Макиавелли? Лучше, чтобы тебя боялись, чем любили? — Ты не прав, Виктор. Я не разделяю таких идей, — Сеченов снова вздохнул и устало потер виски. — Ты меня не слушаешь. С ним говорили, как с нашкодившим ребенком. От этого осознания Виктор еще больше распалился. — Тяжело слушать того, кто уже считает себя богом. Вы даже дом себе отстроили на небе, будто пытаетесь подмять под себя само солнце, — он резко кивнул в сторону окна. Солнце постепенно уходило за горизонт, опускаясь ниже платформы Икар. — Признайтесь, вы стремитесь к абсолютной власти. Сначала здесь, на Предприятии — ведете свою линию, наплевав на желания политбюро — а потом и в СССР, и во всем мире. — Под моим управлением Предприятие 3826 расцвело, я развязал руки тысячам одаренных ученых. Их не стесняет ничего, и они горят желанием двигать науку вперед, осваивать все новые и новые вершины, покорять ранее непокоренное — от подводных глубин до космоса. Что случится, если я оставлю свой пост? Наверняка на мое место поставят кого-нибудь, вроде товарища Молотова. Он быстро приберет к рукам всю власть, и здесь начнут лишь заниматься сельским хозяйством да новое оружие делать. С таким управленцем Предприятие ждет лишь упадок, — сверкнул глазами Сеченов. — Я никогда не позволю этому случиться. Этого было невозможно не почувствовать. Сеченов давил и обжигал. Виктор стоял перед ним, с закованными руками, и на миг ему показалось, что он беззащитен, что еще секунда, и он упадет на колени. Он помотал головой. Нет, такому не бывать. Он сильный, он выдержит. — Если вы пригласили меня сюда, чтобы обратить в свою веру, то у вас не получится. Я не собираюсь вам помогать и изменять свое решение не намерен. Сеченов улыбнулся — улыбка получилась усталой и слегка натянутой. — Я и не рассчитывал на это. Я позвал тебя по другому вопросу, но ты не дослушал и затеял полемику. Я вернул тебя на Предприятие 3826 в качестве заключенного, потому что верил, что ты сможешь исправиться — понять, что твой труд должен быть в первую очередь направлен на благо граждан советского союза, а не на личную выгоду. Я даже закрыл глаза на твои шалости с социальным рейтингом. Чем бы дитя ни тешилось. Но ты снова наступил на те же грабли. Ты меня разочаровал. Скажи, ты сам до этого додумался или тебя кто-то подговорил? Серьезно, сто миллионов и Нобелевская премия мира? Внутри все похолодело. Нет, он не мог так проколоться. Он точно соблюдал все меры предосторожности. И никому ничего не говорил. Значит, его сдали американцы. Капиталистические паскуды. Твари. Перед глазами все поплыло от гнева. — И что теперь? Убьете меня? — голос сорвался до хрипа. — Я уже говорил тебе, и повторюсь еще раз, я не изверг, насильственные методы мне чужды. Твои действия не нанесли вреда. Я лишь хочу тебя… попросить… — Сеченов замялся, будто не решаясь продолжать. — …не вмешивай во все это Ларису. Если я узнаю, что она снова приходила к тебе, мне придется отослать тебя обратно в тюрьму. — Ларису? Причем здесь она? Кто она вам? Да быть того не может. Любовница? Нет, точно нет. Его Лариса не такая. Она честная и верная. Тогда кто? Его настигло озарение. Конечно. Как он мог не понять?! Внешнего сходства между ними не было, однако эта увлеченность идеями, стремление познать все в этом мире, упорство и где-то даже упрямство, серьезный подход к работе — все то, за что он любил ее, все это было и в Сеченове. Как Виктор мог быть настолько слепым?! Да, и к тому же простая, хоть и неимоверно талантливая молодая женщина, к такому возрасту не смогла бы забраться так далеко без помощи сверху. Не говоря уже о том, что кому попало с такой прической ходить попросту не разрешалось. Виктор ошарашено уставился на Сеченова. Сердце забилось быстрее. Как? Просто как? Как тот мог портить все, что было в жизни Виктора? Одним лишь прикосновением, одной лишь фразой. — Значит, дочь, — не вопрос, утверждение. Сеченов ничего не ответил, лишь отвел глаза. Виктор победоносно ухмыльнулся. Ему хотелось растоптать… что бы то ни было, поэтому он продолжил: — Ваша дочь буквально позавчера приходила ко мне на рабочее место, якобы чтобы осмотреть. Все как раз ушли на обед. А она мне отсосала… опустилась на колени и… — Хватит, — тихо, но твердо произнес Сеченов. Но Виктора несло на всех парусах. Он нащупал больное место и давил на него изо всех сил. — О, это было непередаваемое ощущение — острое удовольствие пополам с риском быть пойманными в любой момент. Скажите, Дмитрий Сергеевич, вам когда-нибудь отсасывали на рабочем месте? Вам вообще когда-нибудь отсасывали? Сеченов выглядел каким-то одновременно уязвленным и смущенным. От одного его вида Виктора повело, будто он разом выхлебал целую бутыль того зернового самогона, что гнали мужики в семенном фонде. Власть, даже такая мелкая, кружила голову. Он сделал несколько шагов вперед и буквально упал на колени перед креслом — ковровая дорожка немного смягчила удар, но ноги все равно неприятно заныли. Однако ему было плевать. В ту же секунду над ним нависли две безликие Фемиды, телохранительницы. Виктор чуть не зажмурился, приготовившись к удару, но заметил, как Сеченов махнул рукой. Близняшки послушно отошли на свои места и снова замерли, сложив руки за спину. Подняв глаза, он встретился с ошеломленным взглядом Сеченова, и, заметив в нем явный проблеск смущения, похабно ухмыльнулся. Кажется, ситуация начала буквально уплывать из-под контроля Виктора. Он хотел лишь поиздеваться, посмотреть, насколько далеко ему позволят зайти, а потом с усмешкой отстраниться. Но этот взгляд… он заставлял действовать дальше, не отступать. Виктор всегда смотрел исключительно на женщин, они были мягкими и нежными. Да и секс он предпочитал самый простой — никаких ролевых игр и прочего. А к театральному закулисью Ласточкина он относился скорее со смесью легкого презрения и негодования, чем с завистью. Что до самого Ласточкина — Виктору было решительно плевать на его предпочтения, пока они сходились во мнениях по поводу очередной постановки. Но здесь… здесь было нечто другое. От этого поджались пальцы на ногах и мигом стало тесно в штанах. Дрожащими руками он потянулся к ремню на брюках Сеченова. Удивительно, но ему позволили. Как позволили расстегнуть ширинку и немного стянуть брюки вместе с бельем. — Что же ты делаешь, Виктор? — сверху донесся тихий шепот. Виктор поднял голову и увидел чуть прикрытые глаза, сосредоточенное и все еще несколько ошеломленное выражение лица. Это придало ему сил и подтолкнуло к действию. — Показываю. Все-таки для нас, ученых, важнее практика, нежели теория. Он широко мазнул языком по своей ладони и обхватил мягкий член Сеченова. Тот выглядел совсем обычным, не отличался ни какими-то особыми размерами, ни длиной. У самого Виктора был явно и подлиннее, и потолще. «Хм, кто-то определенно сублимирует, судя по размерам кабинета» — пронеслось в его голове, пока он аккуратно водил рукой по нежной коже. Он прислушался к себе — ощущения пока были даже приятные. Член быстро затвердел у него в руке. Дыхание академика участилось. Что ж, он явно был на верном пути. Глубоко вздохнув, Виктор решительно нырнул в омут с головой — приблизился и лизнул головку. На вкус как чистая кожа. Как там делала Лариса? Тщательно спрятав зубы, он обхватил головку губами и втянул член в рот — недалеко, на пробу. Помогая себе рукой, не очень удобно ее при этом вывернув из хватки наручников, он еще несколько раз повторил движение. Почувствовав на языке полную твердость, он усмехнулся. Выпустив член изо рта с пошлым чмоканьем, Виктор прошелся губами по головке, несколько раз лизнул языком рельефно выступающую венку — прямо от мошонки и до самой уздечки, напоследок пощекотав ее языком. Затем вернулся вниз и чуть всосал нежную кожу на мошонке. Сверху послышался судорожный вздох. Виктор поднял глаза. Сеченов сосредоточенно морщился, будто ему было больно, одной рукой он впился в подлокотник кресла, а второй — в край стола, прямо до побелевших костяшек. — Что будет, если сейчас сюда кто-нибудь зайдет? Что они увидят? — хрипло прошептал Виктор, горячо дыша прямо на член. Ответа не последовало, да ему и не требовалось. В его собственных штанах стало до боли тесно и влажно. Хотелось обо что-нибудь потереться. Он закусил губу, а потом снова насадился ртом на член, стараясь с каждым заходом брать все больше и больше. Скованные руки невероятно мешали. Ему хотелось запустить одну прямо под рубашку и тесный жилет Сеченова, чтобы смять горячую кожу и заодно проверить свои ранние предположения, а второй ему хотелось коснуться себя — до темных кругов перед глазами хотелось. Но все, что он мог — это опираться на бедро Сеченова и изредка помогать себе рукой. Почувствовав на языке солоноватый привкус предэякулята, Виктор ускорился, наслаждаясь задушенными стонами сверху. Губы немного онемели, челюсть затекла, слюна стекала из его рта, но он равномерно двигался, не останавливаясь ни на секунду. Неожиданно на его затылок легла рука. Будто неуверенно. Она не давила, но мягко направляла. Все тело Сеченова напряглось, стало буквально каменным на ощупь. В глазах у Виктора потемнело. Это все он. Это только он делает с Сеченовым. От осознания своей власти его голову повело, и он, замерев и хрипло застонав, неожиданно для самого себя затрясся от оргазма. Сеченов, явно находясь на грани, несколько раз сам толкнулся в его рот и тоже кончил. От выплеснувшейся в горло спермы Виктор пришел в себя и закашлялся, сплевывая на пол. Что ж, после сильнейшего опьянения и похмелье неслабое. И он ощущал это прямо сейчас. В штанах было неприятно холодно и липко, горло саднило, во рту стоял неприятный привкус. Виктор зажмурился и помотал головой. Ощущение контроля рассыпалось в прах, оставляя после себя пустоту. Его власть оказалась зыбка, как пустынный мираж. Сеченов пришел в себя немногим позже. Он застегнулся и, невозмутимо достав из кармана брюк носовой платок, передал его Виктору. Тот поднялся с колен, чуть не упав обратно — ноги сильно затекли, — и отошел на несколько шагов назад, брезгливо вытирая рот. — То что, ты сейчас… кхм… — начал Сеченов. — …сделал, это ни на что не повлияет. Я сказал все, что хотел, и мое предупреждение остается в силе. Надеюсь, мы друг друга поняли. Виктор мстительно кинул платок себе под ноги. — Другого я не ожидал, — резко ответил он. — Ну что же, тогда не смею тебя больше задерживать. Охранники за дверью проводят тебя к себе. Виктор, в последний раз злобно глянув на академика, зашагал в сторону выхода. Отступать от намеченного он не собирался, как и отказываться от Ларисы. В голове назревал новый план. О нет, он не убежит с тонущего корабля, он не какая-нибудь там крыса. Он останется здесь, и будет с первых рядов наблюдать за падением Зевса с Олимпа. И уж он позаботится о том, чтобы это падение было болезненным. А потом… потом они с Ларисой будут вместе. Навсегда. И никто не сможет им помешать.