AMYGDALA

В настоящий момент своей жизни Юнги понимает, что ему не о чем тревожиться так сильно, чтобы заставить его суетиться, вызванивая или выспрашивая кого-то в больницах и кто-то из соседей. То, прошедший и эмоционально тяжелейший период его жизни остался позади, Мин может сказать с уверенностью, и с каждым днем старается все реже оглядываться за плечо, в свое прошлое, на себя из воспоминаний — разбитого изнутри, как кусок серой тряпки, вывернутой наизнанку, едва скрепляющий две свои оторванные половины хлипкими нитями, которую оставили насыщаться влагой и гнить в одиночестве. Юнги может с уверенностью сказать, что выбрался, а окружающие его люди и в жизни не скажут, что за его спиной стоит травмирующее прошлое. Тогда, в свои двадцать лет, Юнги разрешил себе жить, осознав, что нет смысла растрачиваться на что-либо, кроме собственного удовольствия от жизни, ведь она так коротка и быстротечна. Он работает фотографом и уверен, что это дело всей его жизни. Помимо своей собственной новороченной студии и популярности, у него есть целая коллекция фотоаппаратов разного года выпуска, и он особенно гордиться Canon, обычной «мыльницей» с ладонь и выдвижным объективном, который всегда таскает с собой, стремясь запечатлеть все понравившиеся ему вещи. Он делает это отчасти потому, что напоминает себе, из какого множества занимательных мелких деталей состоит жизнь, которую он хотел сделать разменной монетой между смертью и долгожданным освобождением себя и тяжело давящего на сердце груза, который был закопан в его груди и перекрывал доступ к кислороду полгода его двадцатилетней жизни. Сейчас Юнги тридцать и он может самому себе признаться, что отпустил свою травму. По срочному звонку из центра опеки, как представился агент фирмы, позвонивший ему этим утром, Юнги вынужден был закрыть свою студию раньше и отправиться в беспокойстве, что и с кем могло произойти, чтобы ему звонили из центра опеки. Юнги научился быть подверженным стрессу, волнению от событий, которые были вне его контроля, мужчина давно научился принимать всё с холодной решимостью сделать все возможное для скорейшего решения задачи, больше не позволяя себе паники или нервной дрожи. По оговоренному адресу он встречается с агентом в небольшом офисном здании юридической фирмы, занимающейся опекунством. Тогда Юнги в первый раз видит Чимина, о существовании которого и не догадывался. У его бабушки была сестра, с которой она не общалась, так как та обладала отвратительным характером и неуемным желанием выпить, и семья Мин даже не догадывалась, что такая ветренная безответственная девчонка решит дать потомство. Подросток даже не посмотрел на его, держал голову низко опущенной и по виду его было ясно, что он просто хочет исчезнуть отсюда. Юнги знает, что он сейчас испытывает — жуткое желание стереть себя из воспоминаний этого мира, и чтобы все оставили его в покое. Решение подписать бумаги было импульсивным, когда ему сказали, что мать мальчика умерла, и на этих словах агента мальчишка на стуле сжался еще больше, а внутри Юнги что-то оборвалось. Возможно, одна из тех ниток, которыми он штопал себя заново все эти годы. *** Они приезжают по адресу прошлого места жительства Чимина, что за все их знакомство не обронил ни слова, но Юнги убедил себя, что поступил правильно, не позволив отдать мальчишку в детский дом. После такого события ему нужны как минимум покой и собственный угол, чтобы приткнуться и спрятаться, а кто ж ему даст тишины и уединения в постоянно жужжащей толпе таких же брошенных детей. Район совсем как тот, в котором когда-то сам Юнги снимал квартиру, следуя своему импульсивному подростковому желанию вырваться из «оков» родительского контроля и жить самостоятельно. Кто ж знает, как же он сожалеет, что не был с родителями в такой тяжелый для них период. Квартира Чимина и его покойной матери — крохотная однушка на третьем этаже многоквартирного дома, где снять комнату обходиться в сущие гроши. Во время сбора вещей Чимин все же изредка поглядывает на мужчину, гадая, о чем тот думает, видя те разруху и бардак, что он с матерью оставили после себя, когда, поссорившись, та схватила пакет с купленным соджу, с которым явилась домой, а парень закатил истерику о том, что не позволит ей больше пить в этом доме, и после хлопка двери он больше её никогда не видел. У Чимина не было с ней ни одной фотографии. Он уселся на коленях возле раскрытой коробки, уставившись на крохотное фото из паспорта, которое выпало у мамы из сумки, пока та спешила на работу. Он хранил её под чехлом своего телефона, и даже в моменты, когда был жутко зол на её выходки и отсутствие к нему хоть какой-то заботы, никогда не выбрасывал. Юнги старался быть ненавязчивым, тихо передвигался по квартире, собирая в свою коробку все, что хоть немного походило на вещи, которые могли бы принадлежать подростку. Комнатка маленькая, им двоим развернутся негде, поэтому, как бы Мин не хотел создать для мальчика ощущение уединенности, он замечает, что тот делает — сидит, разглядывая фото своей матери, глубоко погруженный в себя. Юнги тошнит, ему плохо от одного лишь представления, что Чимин сейчас испытывает. Мужчина поднимает руку, чтобы коснутся своей щеки и вспомнить, как сам плакал так сильно, что у него жгло глаза, и впивался в свое лицо ногтями, забившись в угол своей съемной ненавистной квартирки, желая никогда не видеть присланных ему сообщений о неизлечимой болезни своего отца от матери с просьбой приехать Юнги, наконец, домой, и прекратить эти подростковые бунтарства. Чимин вздрагивает, когда его крепко обнимают со спины, и оборачивается, чтобы увидеть разметавшиеся волосы своего новоявленного опекуна. Тот прижал его тесно, не оставляя и шанса вывернуться. Подросток не понимает, для чего все это, они же просто собирали его бесполезные шмотки, вещи, ни к одной из которых он не испытывал привязанности. — Я понимаю, — тихо говорит Юнги, и с этой фразой барьер Чимина рушится. Он шумно всхлипывает и яростно мотает головой, крепче сжимая пальцами крохотный снимок. — Нет, ты не понимаешь, — и начинает громко плакать, поджав колени к груди, пока Юнги все еще держит его крепко, сжимает руками сильно, словно выдавливая из мальчишки слезы, чтобы Чимин ощутил сквозь обхватившую его пелену тревоги и грусти, что здесь кто-то есть рядом с ним, чтобы не смел теряться в эмоциях и мыслях. Мысли — главные враги, когда-то Юнги возненавидел себя за способность думать, и, хотя он знал, что самокопаний не избежать, он хотел, чтобы на мальчишку не навалилось все разом, чтобы он размеренно, шаг за шагом, справлялся с ситуацией и учился жить дальше и не позволил лавине отчаяния захлестнуть себя и скрыть от глаз остальной мир, обволакивая его самого в кокон самобичевания и печали. Да, Юнги не понимал, что сейчас думает и чувствует мальчишка, такой юный, с выпавшими на свою долю слишком ошеломляющими событиями. Сам мужчина не представлял, как Чимин выберется, Юнги вот в свои двадцать не выбрался и еще долго клеил себя по кускам. У Юнги никого не было в его молодости, но у Чимина есть он, и мужчина не даст подростку совершать свои ошибки. *** Его троюродный брат выбирает самую маленькую комнату в его доме, куда они перетаскивают две жалких на вид полупустых коробки его вещей, и мальчишка не показывает носа оттуда до вечера. Юнги убеждает себя дать мальчику время, но сам он не может оставить ситуацию на самотек, ходит по гостиной и все поглядывает на дверь. Говорят, в таких ситуациях нужно время, время лечит. Окунаясь в воспоминания, Юнги вновь видит себя, разглядывает спокойно, ведь много раз делал это, анализируя и размышляя каждый раз, когда оставался один. Тот, другой, по прежнему заперт в комнате, как в клетке — его травмирующее воспоминание, не способное выйти наружу, прочь из памяти и забыться. Осунутый, печальный мальчишка, сжимающий телефон в руках в ужаснейшем ожидании звонка из больницы и результатов операции. Что могло ему помочь? Услышав треск в закрытой комнате, Юнги срывается с места, наговаривая «нет-нет-нет» и спеша к мальчишке. Но в комнате ничего не происходит, Чимин решил убрать валявшиеся коробки с порога и, поставив их на письменный стол, случайно опрокинул фарфоровую статуэтку. — Ой, прости, она была дорогая? — Чимин виновато переглядывается между Юнги и осколками. *** Чимин хорошо справляется. Для своего положения он был настоящим молодцом. Он пытался отвлечься, шутить, хотя получалось откровенно плохо и не смешно. — Зато теперь у меня есть богатый брат, — это фраза заставила Юнги смотреть на него, как на идиота, однако сам он старался не избегать темы трагедии в общении. Делать табу из своей травмы чревато неразрешенным внутренним конфликтом, но и даже в открытую говорить о своей проблеме не имеет особого смысла. Объяснение лишь поможет окружающим понять, почему ты ходишь, как в воду опущенный, но никогда не даст тебе решения и прощения. Юнги это понял со временем — никто не сможет помочь тебе в твоей проблеме. С тех пор, как Чимин появился в его доме, это всколыхнуло давно забытое чернильное пятно в его жизни, но теперь Юнги был рад, что смотрит на произошедшее с позиции взрослого и эмоционально выросшего человека. Смотрит на подростка двадцати лет, оставшегося совсем одним в комнате, окутанной непроглядной тьмой, чье сердце стучало в горле от ужаса, что его руки связаны и в том шторме, в котором метались его мысли и душа, он не имел права голоса. Он ничего не мог сделать. Лучшее средство — это отвлечение от проблемы? Не попытка превратить её в запретную тему, а скорее попытаться «заесть» горечь чем-то более сладким. Чимин избрал для себя такой путь. Он захотел вернуться в школу всего через три дня после трагедии. Юнги возражать не стал. Знакомая Чимину обстановка и его друзья помогут ему куда лучше, чем незнакомый человек. *** Кажется, и не происходило ничего вовсе. Чимин спокойно реагировал, когда они затрагивали тему семьи, и, хотя глаза его были красными всякий раз после этого, справлялся он как нельзя лучше. Из-за событий своего прошлого Юнги решил для себя, что никогда больше не хочет подпускать к себе людей слишком близко, не хочет брать на себя чужие проблемы. Но, следуя закону отрицания отрицания, он все больше погружался в проблему Чимина, хотя решил, что будет держать всех на расстоянии. Испытывать за кого-то беспокойство, не в силах понять намерений близкого человека — отвратительно. Еще вчера Чимин смеялся, но сегодня уже нет, чего Юнги, признаться, ждал с первого дня. Наступит момент, когда Чимин осознает, как сильно изменилась его жизнь, и тогда от прежнего яркого парня не останется ни следа, тот спрячется, и потребуются титановые усилия и годы, чтобы вытащить его на свет. Мальчик перестал улыбаться вообще спустя месяц их совместной жизни. — Что с тобой? — спросил Юнги после ужина. Он как никто другой знал, что плутать в догадках — занятие бесполезное, ты никогда не поймешь, пока тебе прямо не скажут, что твориться с другим человеком. Но Чимин молчал. Он поднял на него взгляд, и Юнги увидел в нем себя десятилетней давности — озлобленного на свой обрушенный мир и судьбу ребенка, который медленно начал обрастать ядовитой коркой сомнений, страха и отчаяния. — Расскажи мне, что случилось? — Юнги вдруг понял, что, будь подобная реакция вызвана смертью матери, Чимин не провел бы месяц, смеясь и приглашая в их квартиру своих друзей, чтобы те заценили, в каком крутом месте он живет — слишком долгий срок. Значит, что-то должно было стать триггером. Но Чимин отпирался. Он хотел уйти в свою комнату, но Юнги схватил его за плечи и встряхнул, требуя, чтобы Чимин сейчас же рассказал все и не думал справляться со всем в одиночку. Мальчишка отпирался, но потом его прорвало, он начала кричать, как ненавидит свою жизнь, свою слабость, как ненавидит всех его безмозглых сверстников, ненавидит свою судьбу, которая решила вывернуть его наизнанку. Юнги вдруг понял, что держит в руках самого себя, хватается за серую кофту юркого подростка, не давая ему сбежать, и требует рассказать, что его гложет. — Как тебе помочь? — он смотрит в собственные глаза, застыв в той комнате съемной квартиры. Его прошлое смотрит на него, как на врага и спасителя, смотрит за его спину на дверь. Юнги хочет ему помочь, дать выйти через ту дверь, в которую сам сюда и зашел, но та захлопывается прямо за его спиной, как только он выходит, и двадцатилетний Мин Юнги кричит и стучится в нее по ту сторону, умоляя выпустить его, избавить от страданий и страха. Здесь же, в его новой квартире тридцатилетнего фотографа Мин Юнги юркий подросток не стремится спрятаться от него, выпустив напряжение и дав завладеть собой страхом, Чимин плачет и жмется к нему и дрожит. — Пожалуйста, мне так страшно, я не хочу, — Юнги прижимает его к себе опять, думая, что сделал бы он в прошлом, найдись человек, которому он мог рассказать о своих проблемах и который не отвернулся бы от него с отвращением. В свое время Юнги не мог поделиться своими тревогами с матерью, та была вымучена поездками в больницу и собственными проблемами со здоровьем, пока Юнги пытался заработать себе на жизнь развозчиком продуктов, вздрагивая каждый раз от любого мобильного звонка, проживая дни в сильнейшей тревоге и стрессе, до которых не было никому дела. К счастью, Чимин был открыт для общения куда больше, чем Юнги, привыкший утаивать все в себе, и он рассказал, как одноклассники задирали его тем, что он теперь беспризорник и не будет у него никакого будущего, как у всех детдомовских детей. Им было наплевать, что Чимин живет не в приюте, самая мысль, да и возможность поиздеваться радовала их. — Важно, как ты сам относишься к произошедшему, а не их слова. Ты можешь убежать, я без проблем переведу тебя в другую школу, чтобы не подвергать тебя лишнему стрессу, или же ты можешь ответить им, — Юнги сам смутно представлял, что имел в виду. Лично до него никто никогда не докапывался, всем было плевать, и он не знал, как бы повел себя. Но Чимин внимал его словам, словно верил, что старший брат не может говорить ничего, кроме правды. Они просидели на диване всю ночь, Чимин прижался к его боку, спрятанный в плед, как в защитный кокон, и делился с ним воспоминаниями о матери. Мальчику было легко говорить о хороших и плохих моментах, его это больше не трогало, и Юнги отчаянно хотел узнать, в чем секрет, как Чимин смог отпустить свое прошлое, но не решался. Он сам был еще не готов узнать ответ. *** Как он ошибался, раз думал, что смог оправиться от травмы. Произошедшее оставило свой след на его характере. Помимо привычки жить одному, что его вполне устраивало, и интереса к жизни, открывшейся для него с новой стороны, Юнги привык молчать и самостоятельно решать свои проблемы. И сколько бы его знакомые не пытались пробиться сквозь эту стену каменного молчания, выведать, что гложит Мина, никогда не добивались успеха — Юнги всегда мастерски переводил тему и сам про себя говорил, что никому не нужны его проблемы, и только он сам станет хозяином ситуации. Ведь проблемы его прошлого, о которых он не просил, события, что вышли из-под его контроля вынудили его прибегнуть к вещам, которые Юнги вспоминает с содраганием и неверием. Казалось, это происходило и не с ним вовсе. Юнги сидел в своей студии, только что закончив съемку для альбома музыкальной группы, и собирался перекусить и приступить к уборке аппаратуры. У него всегда на столе валялась пачка миндаля — помощница приносила её, поскольку Юнги всегда забывал питаться во время, а орехи были питательными, калорийными и давали запас энергии до обеда. Раздался звонок и, прежде чем на него ответить, он сверился с часами на стене и заметил, что для Хосока, который заказывал у него съемку, еще рановато. — Мин Юнги? Вам звонят из больницы Кёнгхи, произошла авария… *** Когда Юнги позвонили из больницы и сказали, что его отец не выжил, его дверь в твой темной комнате, чей проем светился белым светом, дверь в небо, захлопнулась. Под рукой, помимо телефона, был канцелярский нож, которым Юнги вскрывал коробки доставки. У него не было других мыслей — желание избавиться от боли, уйти от беспокойного урагана событий, во что превратилась его жизнь. Он вертел тонкое лезвие в пальцах, тогда ему казалось что самоубийство — лучший выбор из всех возможных. Когда к нему начали ломиться в дверь спустя полчаса после звонка и мама слезно умоляла его выйти, Юнги понял, что нож — второй и третий отличный вариант из тройки возможных. Глубокая полоса по запястью выбила из его груди вздох облегчения и парень расслабился на протертой обивке дивана, откинув голову, чувствовал, как кровь горячим потоком согревает его холодные ноги и рукав кофты. Все его ощущения, обостренные в сотни раз тяжестью ожидания, слепой надежды и отчаяния, в адском чане которых он варился все эти месяцы, вдруг сузились до тупой боли в запястье и неудобстве от промокшей одежды. И не было больше никакой тревоги, только звон в ушах. *** Когда Юнги появляется в палате, возле Чимина сидит незнакомый парень и они вместе смеются, разрисовывая гипс Чимина на руке. Чимин видит, в каком дерганном состоянии Юнги, он давно заметил, как сильно Мин переживает за него, поэтому поспешил рассказать мужчине все, как обстояли дела, чтобы тот не успел еще больше накрутить себя. — Мы с Тэ праздновали победу, потому что надавали тумаков этим придуркам, что задирали меня, а потом мы взяли в аренду скутеры и я случайно въехал в припаркованную машину, — сказал как на духу, и так называемый Тэ кивнул, подтверждая. — Ты не понимаешь, что могло случиться что-то по хуже сломанной руки? — Юнги упал в кресло для посетителей в палате и провел руками по своему лицу, ощущая, как набатом стучавшее в тревоге сердце начало успокаиваться. Позже ему медсестра принесла счет за лечение и сказала, что помимо перелома запястья у Чимина нет никаких травм, даже сотрясения. Юнги тошнит, когда он думает, что бы стало, случись с мальчишкой что по хуже. Он уже привязался к нему за полгода жизни в одном доме, и чувствовал ответственность. Чимину разрешили выехать до парковки на каталке, и они вместе с Тэхеном, упавшим на колени друга, с визгом и хохотом понеслись по коридору. *** Когда его мама заболела, она боялась говорить сыну после произошедшего, но Юнги узнал все сам от семейного врача, который пообещал всё рассказывать уже совершеннолетнему и сознательному парню, который уже давно не ребенок и имеет право знать о том, что происходит в его семье. В тот период он пил много таблеток, начиная от прописанных по рецепту лечащим врачом, потом психиатром, пил витамины для восстановления, ибо совсем исхудал и подпортил себе здоровье постоянным стрессом. Юнги вспоминает об этом, когда покупает прописанные Чимину лекарства и помогает их распаковать, так как от мальчишки с одной рукой мало пользы. Он помнит, что тогда не пошел обратно в квартиру после работы. Припарковав скутер, он побрел в сторону баскетбольной площадки, на которой любил играть в одиночестве или с соседними мальчишками, когда те тоже тусовались здесь, после работы и тяжелой учебы в старших классах игра была для него расслаблением. Очередная серьезная операция. Как ни крути, а к тревоге никогда не привыкнешь. Юнги пришел сюда, в карманах ничего, кроме банок с таблетками и телефона. Он высыпал горсть на руку, все разных вкусов, форм и цветов, эдакий банкет на одного, и запихал все в рот, не запивая. Скрестив ноги и сидя по центру баскетбольной площадки, он обратил лицо к небу и терпеливо ждал, когда это место подарит ему покой и расслабление, что всегда делало. Звонок. Удачный исход. Юнги тут же едет в больницу, его мир, серый и мокрый, с нависшими дождевыми тучами, рассеялся туманом с первыми солнечными лучами, все приобрело свои краски. В больнице, утопая в объятиях мамы, Юнги поклялся больше никогда не возвращаться в ту квартиру, с которой было связано слишком много плохих воспоминаний, и, смотря в счастливое лицо мамы, сместил все дурное из головы. Но воспоминание о пережитой травме, на которое он наложил табу и запретил даже себе думать о нем, оказалось заперто в черной комнате без возможно выйти и быть отпущенной. И двадцатилетний разбитый событиями, осунувшийся тревогами Мин Юнги оказался заперт, лишь отголосками сознания напоминая о себе, требуя отпустить, прося спасти. *** Юнги не понимает, что он мог сделать не так. Череда выборов, которые он сделал, в конце привела его сюда, к жизни, к которой он всегда стремился. Он выбрался из того океана, выполз на плато, конечно, потеряв значительную часть самого себя, и он успешно не обращал на это внимание, пока в его жизни не появился Чимин, заставляя вспоминать, разбирать свою память по полочкам, и тогда Юнги осознал, что не способен выбирать, что ему помнить, а что нет. Невозможно оставить только те воспоминания в своей голове, которые придутся по душе. Он проводит пальцами по выпуклому шраму на левом запястье — напоминание, что все это произошло с ним, когда-то давно, и кто же знал, что даже по прошествии десяти лет мысли о тех страшных месяцах чем-то откликнуться. — Как ты это делаешь? Доведенный до крайности своими размышлениями, спросил однажды Юнги Чимина прямо в лоб, он устал и, конечно, в глубине души сожалеет, что решил потрепать еще свежую рану мальчишки. — Воспоминания остаются воспоминаниями, они часть моей жизни. Я понимаю, что моей мамы больше нет со мной, но ничего не могу с этим сделать, зато я часто вспоминают о наших хороших моментах вместе и они дают мне сил. В конце концов, никто не вечен. Эти слова от семнадцатилетнего шкета заставили Юнги осознать все. Ему стыдно за себя в прошлом перед собой и перед Чимином, что он был таким слабым, в то время как Чимин тоже пытается выплыть из того моря трагедии, даже не помышляя ни о каких дурных вещах, наслаждаясь жизнью и любя её. То, что Чимин так просто позволил себе с высоты то ли детский простодушности, то ли разума наученного опытом человека, Юнги запрещал себе годами — вспоминать. Он поставил блок, чтобы даже не думать о себе в тот период из страха вновь скатиться в пропасть и на этот раз не смочь подняться. Этим же вечером Юнги сказал, что вернется поздно, и поехал в район по уже позабытой дороге. Центр отстраивается, а окраины остаются нетронутыми никакими ремонтами и признаками цивилизации. На столбах по прежнему висят огромные комки с проводами, во дворах стоят только самые дешевые машины, все стены и заборы обклеены рекламными брошюрами и объявлениями. Юнги приехал сюда на метро, а потом прошелся пешком, вспоминая, как впервые посетил этот район в поисках недорогого жилья, тогда у него еще не было ни скутера, ни постоянной работы доставщика, он перебивался мелкими заработками. Хозяин этажа сменился, он без вопросов отдал ключи на одну ночь по хорошей предоплате, хотя и сомневался, зачем на вид дорого одетому парню такая халупа. В квартирке уже побывало много жильцов, стены были перекрашены и переклеены, шкафчики на кухне, которые еще в его времена держались на честном слове, теперь вовсе были отломаны и стояли в углу. Диван вынесли, теперь на его месте стоял стул с твердой спинкой и матрац в углу с на вид несвежими простынями. Юнги ставит единственный стул в центр комнаты и, выключив свет, присаживается на него и закрывает глаза. *** Он до сих пор помнит ощущение своих задубевших от напряжения пальцев, которыми он сжимал телефон и канцелярский нож. Чехол скользил из вспотевшей ладони, зато ребристая ручка ножа уверенно лежала в руке. Ему казалось, что никто так сильно не кричал, как он, когда впервые узнал о состоянии своего отца и его госпитализации. Он разнес всю эту комнату, срывая связки и рыдая, надеясь, что сможет выплеснуть все через тело, через физическую агрессию. Не вышло. Хотелось бы, чтобы мир остановился хоть на пару мгновений, дал ему передышку, но жизнь безжалостно шла вперед, наваливаясь на него бесконечными проблемами и тревогами. Снизили заплату, в университет документ не приняли, последние друзья отвернулись после первого же грубо кинутого им слова, а хозяйка ждала платы за квартиру, отец все еще злился на его выбор жить отдельно и не идти по его стопам, а желудок как назло просил еды. Неужели все эти страдания были ему во благо? Юнги морщится, как сейчас слыша свои истерические рыдания, ведь парни не плачут, не должны показывать своих эмоций так открыто, но Юнги глотнул от этой жизни сполна, чтобы иметь право на слезы. Ему как никогда было жаль, что он не сделал иной выбор, что не нашел в себе силы приехать в больницу и вымолить прощение у отца и расстаться, как семья. Не нашел в себе мужества ждать под дверью операционных, чтобы узнать ответы из первых уст, но ему не стыдно. То, что было совершено, уже не исправить. Юнги проводит пальцами по своему шраму и неожиданно вспоминает, как оказался в больнице. Он думал, что отключился, но все еще слышал задушенный визг матери и чувствовал, как кто-то из мужчин, наверное, сосед, который и помог выломать дверь, взял его на руки и вынес из квартиры. Да, верно, прежде чем окончательно потерять сознание, Юнги чувствовал ветер в волосах. Он думает о моменте, когда весь этот кошмар кончился, когда сообщили, что мама идет на поправку. Только в этот раз Юнги не несется стремглав в больницу, а направляется прямо к двери своей комнаты и с каждым воспоминанием, как титанически проделанным шагом, открывает дверь все больше. Его комната с единственным диваном, банками из-под таблеток и остатками еды, которые Юнги едва нашел в себе силы поклевать, чтобы не сдохнуть от истощения. Там, внутри, он сам, двадцатилетний Мин Юнги в неопрятной серой одежде, искалеченный и истощенный годами одиночества и запрета, годами осуждения и требований исчезнуть навсегда из памяти и никогда не появляться вновь. Совсем рядом с диваном лежит нож с запекшейся кровью, половина дивана испачкана бурым пятном, вся левая часть одежды Юнги тоже. Воспоминание отчаянно ползет к вновь открывшемуся проему прощения и свободы, бескрайнего неба и принятия, спотыкается и падает. Этот парень не знает имя своего спасителя, решившего приоткрыть эту дверь и позволить ему выйти, с каждым движением было ползти все трудней, окончательно принять себя и свою травму, как подниматься в гору, и повзрослевший Юнги протягивает руку, давая ему наконец выбраться на свет. Открыв глаза, Юнги проводит по своему шраму пальцем и думает лишь о том, что этот знак будет напоминать ему о двадцатилетнем мальчике Мин Юнги, который сумел преодолеть всё.