Когда я открыл глаза

Открываю глаза. Приглушённый свет касается моих болезненных глаз — он рябит и рассыпается осколками белёсых снежинок. Я вдыхаю полной грудью, она отдаёт сковывающей болью, не позволяя набрать полные лёгкие прохладного воздуха. Тело меня не слушает, я ощущаю себя разбитым и собранным заново. Перед моими глазами приоткрытое окно, сквозь которое не пробивается и лучик света. Лишь тёмная ель, нависающая надо мной и моим маленьким холодным миром. Кажется, маленькие белоснежные осколки действительно существуют — они первым снегом неспешно падают в неизведанную мной пустоту. Сознание мерно покачивается на волнах окружающих меня покоя и тишины. Тихий скрип двери — я даже не дёргаюсь. Шаркающая походка неизвестного мне человека, которая возвращает мне возможность слышать. Я бы хотел оглянуться, да только сил хватает лишь на лёгкий поворот глазных яблок — я будто брошенная тряпичная кукла. — Мистер Рэйк, поздравляю вас с пробуждением, — голос принадлежит мужчине. Он тихий и успокаивающий, такой, которым было бы славно читать детские сказки. — Я понимаю, что сейчас вы не можете говорить и, скорее всего, смутно помните произошедшее. — Да, — удивительно, но мои губы, мои связки, всё ещё могут выдавить этот лёгкий и порывистый звук. — Хорошо, тогда, позвольте представиться — меня зовут доктор Хоуп, — в голосе мужчины слышится мимолётная радость. Кажется, он действительно рад моему ответу. — Я ваш лечащий врач. Вы попали к нам после произошедшей аварии — в данный момент вашей жизни ничего не угрожает. Авария? Да, точно… Я-… я помню. Это был тёплый и уютный вечер, такой, как и многие другие. Я сидел в зале своей квартиры, смотрел очередной глупый сериал. Кажется, тогда я был не один, но чужое лицо так размыто в моей памяти, что голову пронзает острая игла боли, стоит задуматься над этим чуть дольше. После этого воспоминания весьма обрывисты, и я помню лишь свет проносящихся за окном фонарей, бурление эмоций в крови и… что-то ещё. — Вместе с вами находился ещё один человек, — продолжает доктор, никак не реагируя на моё молчание. Да, конечно, ведь я всё ещё слишком болен и слаб, чтобы что-то сказать ему в ответ кроме того хриплого согласия. — К сожалению, он умер на месте. Оу? Неужели какой-то человек был со мной? Это тот, чьё лицо вызывает острую головную боль? Кто же он? Почему я ничего о нём не помню? — Вы перенесли серьёзную травму головы — возможна кратковременная амнезия, — видимо, на моём лице отразилось нечто такое, что заставило доктора понять меня и без слов. — Сейчас мы назначим вам комплекс восстанавливающих процедур, а после, в зависимости от скорости выздоровления, рассмотрим ближайшую возможную дату выписки. В этот раз я даже не пытаюсь что-то ответить. Все мои мысли заняты странным образом того самого человека, который погиб в той аварии. Неужели это кто-то важный? Может, то мой родственник или хороший друг? И всё же, сердце не отзывается на эти предположения, продолжая мерно отбивать свой ритм. Может, это тот, кого я любил? — Клэш! — звонкий голос раздаётся в моей голове, затмевая туманные размышления. Мне кажется, что я действительно помню того, кто меня зовёт. — Клэш, иди скорее сюда! «Иду! Не нужно так орать!» — хочется крикнуть в ответ, как под действием мышечной памяти собственных связок, однако я всё также бездвижно лежу на своей койке в пустой больничной палате, и лишь холодный ветер мерно покачивает ветви растущей за окном ели. Мне каждый день дают какие-то таблетки — они горькие и редко когда я могу их выпить с первого раза. Моё тело всё ещё похоже на тряпичную куклу — лишь на пятый день я могу поднять стакан с водой. И даже так, ко мне приходят — смутно знакомые парни, девушки, и все они еле сдерживают слёзы. Некоторые в открытую плачут, с опаской обнимая меня и роняя прохладные капли на мою одежду. В такие моменты мне действительно неловко, ведь я не понимаю, почему они так печальны. Вернее, я знаю, ведь чувствую, как они поглядывают на приоткрытое окно моей палаты, будто говоря с кем-то невидимым. С тем, кого я не помню. День выписки настал неожиданно — я всё также смотрел на кусочек серого неба, которое виднелось сквозь раскидистые ветви ели. Тогда тоже шёл снег — маленький, хрупкий и редкий, будто стесняясь, он тихо ложился на зелёные иголки или летел дальше, прямо вниз. Я полюбил этот покой, эту неспешность и тишину, мне даже немного страшно возвращаться в мир, который я не помню. Мне сказали, что я изменился — этот странный брюнет с разноцветными глазами говорил тихо, горько и с сожалением. Я попросил прощения, сам не зная за что. После этого в его глазах застыли слёзы — кажется, так я сделал лишь больнее. Я устало вздохнул — общаться со «старыми знакомыми» было крайне проблематично, ведь они знали и помнили то, что я знал, но забыл. Они будто те самые горделивые взрослые, что ограждают детей от «страшных тайн». Моя квартира встречает нас приятной полутьмой и тишиной. Это очень похоже на то, как я чувствовал себя в больничной палате — покой наполняет каждую клеточку моего тела. Я оставляю вещи на пороге и неспешно движусь в зал, будто меня тянет невидимая сила. Я лавирую между стенами, диваном и шкафами, подходя к небольшой полочке, на которой стояли множество фотографий. Фотографий меня и какого-то парня. — Клэш, подай мне венчик! — недовольство так и плескалось в голубых глазах, грозя вылиться наружу. — Вот встань и сам возьми! — кричу я в своих воспоминаниях, никак не управляя собственными действиями. — Ах ты! — блондин угрожающе взмахивает ложкой со смесью для выпечки. — Тогда будешь готовить сам! — Э! — я довольно быстро подскакиваю с насиженного места, в пару шагов приближаясь к кухонной тумбе. — Вот! — Так бы сразу, — гнев вмиг сменяется милостью — в голубых глазах я нахожу странные чувства, которые вертятся на языке, но не могут выйти осознанными словами. Меня окликивает мой друг. Оказалось, я уже несколько минут стоял и смотрел на эти фотографии. В его взгляде плещется затаённая надежда с тоской напополам. Я знаю, что он хочет спросить, но я оказываюсь быстрее: — Кто это? — этот вопрос разбивает его надежды. — Веназар, — я вижу, как ему тяжело, но мне нужен этот ответ. — Веназар’, — выдыхаю незнакомое имя. Кажется, раньше я не раз произносил его вслух. Брюнет помогает мне разобрать мои немногочисленные вещи и поспешно уезжает. В какой-то мере мне жаль его и его надежды — для него я, возможно, был хорошим другом, а теперь не могу вспомнить и имени. Кажется, люди не зря сравнивают амнезию со смертью — вместе с памятью исчезает и тот, кто её создавал. Дни текут своей чередой. Оказалось, что я работал фрилансером — создавал разные сайты, приложения, выполнял мелкие заказы и получал неплохие деньги. Я боялся, что моя амнезия поставит крест на моей работе, которую я не помнил, однако, стоило мне сесть за моё рабочее место и воспоминания захлестнули моё сознание. — Ну и долго ты будешь так сидеть, будто креветка? — слышится насмешливый голос Веназара. Я всё ещё не помню его, но имя делает незнакомую фигуру живее. — Так вот, для тебя ж стар’аюсь — зар’абатываю на отпуск, — в моём голосе ни грамма обиды, кажется, будто я даже рад чужому вниманию. — Какой ты у меня работяга, — с усмешкой тянет парень, опуская свои прохладные ладони на мои плечи. Он ведёт себя так, будто в этом контакте нет ничего особенного, но моё сердце пускается в пляс. — Кофе будешь? — Конечно, — моя усмешка слишком наигранная. Я понимаю это особенно чётко, ведь в груди расцветает непреодолимое желание бросить любимую работу и сжать Веназара в крепких объятьях. Однако, я почему-то ничего не делаю. После этого случая я быстро вернулся к своей работе. Казалось, что я стал намного продуктивнее — выполненные заказы только и успевали мелькать перед глазами. Я изредка выходил за продуктами, тратил деньги на какие-то бытовые мелочи, но с каждым днём их становилось лишь больше. Я не знал, зачем так стараюсь, куда коплю эти средства, которые никогда не смогу потратить сам. И всё же, что-то внутри меня заставляло вновь и вновь браться за работу, откладывая встречи с друзьями в дальний ящик. Через месяц я впервые вспомнил своего друга — Хайди. Просто в один день я проснулся, думая о том, что было бы неплохо отдохнуть вместе с ним за компьютерными играми. Будто по щелчку пальцев в моей голове появились картины, которых раньше не было — знакомство, общение, прогулки, споры, смех и многое другое. Тогда моя жизнь впервые приобрела хоть какие-то краски. Теперь я не только работал, но и восстанавливал порушенные за время амнезии связи — в груди тянуло тяжёлой болью от того, как просто, оказывается, могут забыться друзья. Впрочем, они были не в обиде на меня, ведь каждый из них знал истинную причину столь долгой разлуки. Я общался, гулял и переписывался до самой ночи, но в моём сердце всё ещё ощущалась пустота. Я пытался вспомнить Веназара. Хотя бы какие-то части его образа, характера, поведения, но каждый раз натыкался на головную боль и неясные картины, приносившие чувство бесконечной апатии. После этого я невзлюбил моменты «озарения» — лишь на мгновение они приносили радость, покой и нечто большее, а после забирали всё с собой, оставляя чувство полной опустошённости. И всё же, я не мог избавиться от этих воспоминаний. Они стали единственной моей целью. — Держи, — твои ладони как всегда прохладны и даже горячая кружка с кофе не может нагреть их на долгое время. — Спасибо, — с благодарностью выдыхаю я, вдыхая насыщенный аромат сливок и кофейных зёрен. Я помню, что от тебя пахло точно также — работа в кафе оставила на тебе этот волнительный отпечаток. Ты садишься за мной, позволяя уютно устроится в твоих тёплых объятьях — я невольно жмурюсь от приятных ощущений, мурашками растекающимися по телу. Твоё дыхание еле ощутимо колышет мои волосы на макушке. Твои ладони накрывают мои, забирая часть тепла от горячей кружки. Впрочем, я готов отдать тебе гораздо больше, нежели ты желал получить. Проходит второй месяц — я вспомнил свою семью, друзей и маловажные мелочи. Я вспомнил почти всё, кроме тебя. Это осознание отдаётся глухой болью в моей груди. Каждую ночь я вижу сны, в которых ты улыбаешься, ты смеёшься, ты целуешь мои руки, ты обнимаешь меня крепко-крепко, ты шепчешь мне слова любви и клянёшься никогда не оставлять одного. Каждое утро я просыпаюсь с застилающими взгляд слезами, ведь понимаю, что всё ещё ничего не помню. Я вижу, как друзья желают мне помочь. Я чувствую это в том, как они невзначай предлагают мне контакты хороших психологов. Я правда благодарен им, однако так и не смог набрать хоть один из написанных мне номеров. Возможно, я просто трус, который боится столкнуться с тем, что никогда не сможет пережить. Возможно, я просто эгоист, который с каждым днём всё больше желает не вспоминать тебя вновь. — Клэш, давай в этом году поедем на море? — предлагаешь ты однажды. Твой голос полон смущения и сомнения, ведь ты уже знаешь, насколько много денег уйдёт на одну твою прихоть. — И будем питаться тем, что выловим? — усмехаюсь я, уже зная, что не смогу отказать твоим светлым глазам и милым ямочкам на щеках. — Ну, если что, поймаем собрата Хайди, — неловко отшучиваешься ты, с надеждой поглядывая на меня из-под вьющихся волос. Ты всё ещё ждёшь серьёзного ответа, а не очередной шутки. — Эх, ну, делать нечего, — наигранно вздыхаю я, откладывая любимую книжку и притягивая тебя ближе. Так, чтобы между нами не осталось и намёка на расстояние. — Пр’идётся мне поднажать в этом месяце. — Спасибо! — ты вмиг засиял, а в голубых глазах вспыхнули искры. Крепкие, тёплые объятья окутывают меня и моё сознание. Лёгкий поцелуй и твоя безмерная благодарность — это всё, чего я смею желать. Теперь я знаю, зачем я копил эти деньги. Будто моё тело само помнит о планах и старательно воплощает их в жизнь. И всё же, теперь я попросту не могу смотреть на счёт, который с каждой неделей становится всё больше и больше. Я просто не могу не думать о том, что эти деньги больше никогда не смогут тебя обрадовать. Они кажутся бесполезными бумажками, которым отчего-то уделяется слишком много внимания. Спустя полгода я убрал твои фотографии с глаз — я больше не могу смотреть в твои голубые глаза, которые застыли в вечном счастье. Я больше не могу смотреть на себя, переполненного любовью и радостью, тягучей нежностью и сладостным обожанием. Я не могу видеть то, чего больше не существует. Друзья вновь отдалились от меня — теперь я сделал это сам, осознанно. Я больше не могу дать им того Клэша, которого они знали, которого они любили и которым они дорожили. Теперь я другой — скрытный и неспешный, задумчивый и зачастую печальный. Они понимают меня, но в их понимании я нахожу только горечь и страх. Страх навсегда остаться тем, кто всё потерял. И всё же, это происходит. Спустя ровно год я стою на твоей могиле. Вокруг ни души, лишь тихий ветер качает тонкие еловые саженцы, которые растут здесь по неизвестным причинам. Я смотрю на твой гробовой камень, на твоё спокойное, умиротворённое лицо и нежные, искрящиеся заботой глаза. Я смотрю и не могу заставить себя забыть. Я не могу забыть тебя. — Клэш! — ты налетаешь на меня резко, заставляя выронить зажатую в руке сумку. — Идиот! Это же школьная фор’ма! — я зол, ведь мама будет ругаться, если я испачкаю единственную приличную одежду. — Ой, да ладно тебе, потом постираешь, — ты усмехаешься открыто, ярко, подобно солнцу на восходе. Я невольно теряюсь, замираю. Тогда ты был моим одноклассником — таким назойливым и иногда выводящим из себя. Тогда я хотел бы просто не знать тебя. — Веник! — во всё горло кричу я, поглядывая на окно на третьем этаже. — Чего надо?! — оттуда, будто по сигналу, появляется твоя растрёпанная шевелюра. — Пойдёшь гулять? — я улыбаюсь, будто влюблённый идиот, хотя, на самом деле являюсь таковым. — Пф, мог бы и просто написать, — хмуришься ты, но в твоих глазах я впервые вижу затаённые чувства, которые ранее сбивали меня с толку. Теперь-то я знаю их истинное назначение. Тогда ты для меня — первая подростковая влюблённость. Тогда я не хотел забывать ни один момент нашей жизни. — Это была замечательная прогулка, — неожиданно выдыхаешь облачко пара. Ты смотришь на бескрайнее звёздное небо, а мне достаточно и его отражения в твоих глазах. — Спасибо. — Не за что, — с запинкой отвечаю я, чувствуя, как колотиться моё глупое влюблённое сердце. — Клэш, — спустя пару минут ты зовёшь меня вновь. — М? — я вижу нечто странное в глубине твоих голубых глаз. — Я люблю тебя, — твой шёпот еле слышен, но для меня он оглушительнее тревожной сирены. В этих словах я чувствую столько трепета и нежности, что, кажется, впервые готов разрыдаться от счастья. — Я тоже тебя люблю, — я знаю, что не вру, я знаю, что говорю это от всей души. И ты знаешь это тоже. Тогда ты для меня — новые галактики и неисследованные вселенные. Тогда я желал запомнить всё в мельчайших деталях. — Знаешь, иногда я думаю, что просто не смогу жить без тебя, — с внезапной тоской тянешь ты, утыкаясь в мою макушку. — Просто не смогу проживать день за днём, зная, что не увижу твоё лицо, не услышу твой смех и не смогу обнять тебя как сейчас. Слова застревают в моём горле, ведь тогда слово «смерть» было самым страшным, что я только мог услышать из твоих уст. — Я тоже, — выдавливаю неловко, сквозь спазмы. Я правда не представляю то страшное будущее, в котором тебя нет. Тогда ты для меня — вся жизнь. Тогда молил о том, чтобы помнить это вовек. Мне сказали, что ты умер быстро — разорванное сердце просто не могло работать так, как должно. В тот вечер мы собирались за путёвками на отдых. Ты радостно обсуждал со мной все варианты, ловко управляя машиной. Я слушаю в пол уха, подсчитывая все расходы и лишь изредка кивая на твои вопросы. Я не помню, как произошло столкновение, но… Когда я открыл глаза — я увидел лишь пустоту.