Неужели не я

Промозглый осенний ветер залетал под полы пальто Кривицкого, заставляя его содрогаться от холода и зябко ежиться. Наступление первых заморозков ощущалось всё сильнее с каждым днем. Солнце становилось редким гостем в череде серых московских будней, густой туман поглощал собой каждое тоскливое утро, а липкий полупрозрачный дождь умывал московские улицы своим тоскливым отсветом. Ощущая холод каждым сантиметром своего тела, Геннадий Ильич подумал, что самым здравым времяпрепровождением в такой вечер было бы сидеть в теплоте уютной комнаты, освещённой мягким полумраком ночной лампы, а не измерять неуместно лёгкими ботинками глубину столичных луж, но мятежные чувства гнали его прочь из квартиры, подстегивая и заставляя ускорять шаг в надежде на то, что физическая усталость вытравит из головы запутанную паутину из мыслей. — Гена, я не успеваю за тобой. Звонкий мелодичный голос раздался над ухом Кривицкого, и он почувствовал, как тонкие тёплые пальцы тронули его за запястье. Обхватив женскую руку своей крепкой ладонью, он перевел взгляд на свою спутницу и мягко улыбнулся. — Прости. Я задумался. Замёрзла? Свободной рукой женщина придерживала ворот пальто, спасаясь от резких порывов ледяного ветра, но на лице её был отпечаток полной безмятежности и спокойствия. — Немного. Но я рада, что мы пошли гулять. От этого шума дома просто раскалывается голова. Она подарила Кривицкому свою тёплую улыбку и в её глазах зажглись весёлые огоньки, делающие её лицо, сияющее в свете ночных фонарей и мерцании фар проезжающих мимо машин, ещё более красивым. Привстав на носочки, она потянулась носом к его щеке, обвивая руками мужскую шею. Геннадий Ильич ощутил запах ненавязчивого парфюма и прикоснулся губами к шелковистым каштановым волосам. Продолжив свой путь по спящему городу, сжимая в руке маленькую тёплую ладошку, он не мог вытравить из памяти другой образ, который сейчас стоял перед его глазами и медленно отравлял весь его организм. Женщина в распахнутом пальто... Запах алкоголя... Заплетающийся язык, растрёпанные волосы, дрожащие ноги... Чужая рука, крепко держащая за локоть и не дающая упасть... А в глазах бездонный океан боли, тоски и безысходности. И огромное, чёрное, страшное осознание, будто бетонная стена обрушивается на Кривицкого и погребает его под собой. Причина всему этому — он. Его пальцы сильнее сжимают теплую ладонь, будто в поиске какого-то призрачного ориентира, и он чувствует, как женщина, идущая рядом, прижимается к нему ещё ближе. Теплее почему-то не становится. *** Светлана ворвалась в его жизнь стремительно и неожиданно. Она была красива. Несмотря на глубокие шрамы, полосующие её лицо, с которыми он боролся на максимуме своих профессиональных сил, она была очень привлекательна. Густые тёмные волосы, глаза цвета крепкого кофе, стройная фигура, мягкая походка. Он невольно отмечал это каждый раз, когда видел её на перевязках, утреннем обходе или первых свиданиях, которые робко последовали почти сразу после её выписки. Она была молода. Разница между ними составляла почти половину его возраста и почти целую пропасть. У неё был взрослый ребёнок, бывший муж, довольно спокойная жизнь и отсутствие глобальных проблем. Геннадий часто задавался вопросом - что могло привлечь такую женщину в нём - старом, больном хирурге, не имеющем своего жилья и не обладающим выдающимися внешними данными. И каждый раз этот вопрос оставался без ответа. Она восхищалась им. И это было так удивительно и приятно. Она слушала его с упоением, преданно заглядывая в глаза и ловя каждое слово. Она искренне интересовалась его жизнью и работой. Она не перечила, не спорила, не ругалась. Она не бередила старые раны и не гуляла по запретной территории его души. Она была кроткой и нежной. Она была той женщиной, о которой мечтал бы каждый мужчина. Она даже ничего не говорила, когда посреди ночи Кривицкий порой называл её тем, чужим именем. *** Геннадий Ильич стоял возле двери, с многозначительным хлопком захлопнувшейся прямо перед его носом, и всеми силами пытался унять ярость, разливающуюся в его груди свинцовым потоком. Он отчаянно, бесстыдно и неумолимо злился. На неё. На себя. На того, кто так внезапно и решительно встал между ними. На эту чёртову судьбу, которая поставила им очередную подножку. Воспалённый мозг из последних сил убеждал его сохранить крохи благоразумия, развернуться и бежать от этого кабинета, от этой женщины, но гонимый истерзанным сердцем Геннадий Ильич уже покорно открывал дверь. Она хлестала его своими словами, словно кинжалами, оставляя кровавые незаживающие раны на душе. Причиняя почти физическую боль. Чувствуя от этого почти извращённое удовольствие. Какое твоё дело с кем я пью и что я делаю... Он пытался, изо всех сил пытался держать лицо, хлестко парировать ей и не сорваться, не закричать, не разнести этот гребаный кабинет к чертовой матери. Ладони жгло огнём от невыносимого желания схватить её за плечи, встряхнуть как следует, чтобы все это глупое, напыщенное, ядовитое растворилось внутри неё. Уничтожилось. Исчезло. Хотелось снять с неё кожу, чтобы там, под многочисленными слоями этой железной брони увидеть свою Егорову. Его маленькую хрупкую девочку с широко распахнутыми глазами. Его счастье. Его боль. Его спасение. Сейчас перед ним метался раненный загнанный зверь, который выл от предательства, нападая и обижая его только для того, чтобы защититься. Он всё понимал. Чувствовал бесконечную вину за то, что причастен к этому. Ненавидел себя, проклинал, презирал. Отдал бы своё сердце обратно не задумываясь ни на секунду, существуя призрачная возможность вернуть всё на свои места и исправить свои глупые ошибки. Потому что устав от недопонимания и ссор, пытаясь найти пристанище и покой, он смог постичь только лишь осознание того, что в этой бессмысленной погоне он упустил самое главное, то единственное и настоящее, что было в его жизни. Заставляет себя отвернуться от неё, чтобы игнорировать эти стрелы, которые она метает в него своим убийственным взглядом. Сжимает руки в кулаки так, что ногти дерут кожу ладоней до кровавых царапин. А она сидит, такая вся невыносимо прекрасная, кричит, изливает на него всю свою накопившуюся желчь, и не было в жизни Кривицкого момента больнее, и, кажется, что уже не будет. *** Это должен был быть стандартный разговор с психологом в рамках плановой диспансеризации на работе. В какой момент он перерос в нечто большее, заставляя его обнажать душу перед незнакомым человеком, Кривицкий и сам не заметил. Но в какую-то секунду дежурная вежливая улыбка сползла с его лица, погружая его в пучину сожаления, заставляя признаваться прежде всего самому себе. Что ничерта у него не нормально. Я расстался с любимой женщиной... Как легко с уст слетают эти слова прежде, чем он отдает себе в них отчёт. Любимой женщиной Любимой... Он никогда, ни разу после своего возвращения не признавался ей в любви. Даже не думал, что в этом есть необходимость. Что ей может быть важно это слышать. Что произнеси он эти слова, возможно, они могли бы избежать стольких недомолвок и ссор, а даже если нет, то она хотя бы знала, что всё было по-настоящему. Честно. Искренне. — Хотели бы вернуть? — Хотел бы... *** — Знаешь что, Кривицкий! Иди к чёрту. Он стоит на коленях и чувствует, как весь его мир окончательно разбивается на куски, без возможности восстановления. Поделом. Она больше не поверит ему. Не откроет своё сердце, не впустит туда, где он в очередной раз наследил, оставив после себя голую выжженную землю. И он молчал. Снова не сказал ей то, что должен был, что жгло ему грудь огромным сокрушительным пламенем, что душило и терзало его каждую ночь, когда он целовал не те губы и ласкал не то тело. Оставаясь стоять на коленях, слышит звук её удаляющихся шагов, не до конца осознавая, что это конец. Не замечает косых взглядов и тихих смешков, потому что это сейчас неважно. Всё неважно, кроме того, что он самый большой в мире кретин, упустивший своё зеленоглазое счастье. *** Непривычное волнение и лишний шум в отделении извещали о том, что в приёмном Склифа случилась очередная неприятность. Попрощавшись с пациентом и выйдя из смотровой, Кривицкий с удивлением окинул взглядом холл и увидел людей в форме, державших оружие. Суета, крики, опустевшая зона ожидания, нервно бегающие санитары - все это наполняло сердце Кривицкого нарастающей тревогой. Пытаясь вычленить в этой суматошной толпе знакомое лицо, он, наконец, увидел Дубровскую и незамедлительно направился к ней. — Нина! Что происходит? — Ой, Геннадий Ильич, там такое... О, Господи ты, Боже мой, что ж делается. Она пыталась отвечать на его вопрос, окидывая взглядом приёмное и нервно закусывая губы, но мысли её были явно не здесь. Кривицкому пришлось встряхнуть Нину за плечи, обращая на себя её взгляд и повышая голос, чтобы она сосредоточилась и услышала его. — Нина, соберитесь! Что случилось? — Там Толик... У него пистолет, — медсестра с трудом фокусируется на Кривицком. — Алеников закрылся у психолога с пистолетом. Господи, сумасшедший какой... Дальше Кривицкий уже не слышит. Судорожно поднимает взгляд, в панике осматривая приёмное, пытаясь найти знакомую фигуру, и ощущает надсадное покалывание в сердце, когда у него не получается это сделать. — Ира где? Нина снова отвернулась, и Геннадию, в попытке обратить на себя внимание, приходится сжать её плечи так сильно, что наверняка на них останутся синяки, но это сейчас волновало его в последнюю очередь. — Нина! Услышьте меня! Где Павлова?? Хочется кричать на весь холл, но из горла почему-то доносится только чуть хрипловатый шёпот, запредельно тихий, но почти ломающий внутри ребра. — Я не знаю, с ним была. Я не знаю. Сердце Кривицкого падает куда-то вниз и, кажется, забывает о своей единственный необходимой функции — просто биться. По позвоночнику тянется какой-то липкий холод, парализуя конечности и притупляя чувства. Тело машинально несётся куда-то в сторону коридора и он даже не до конца осознаёт, когда дорогу ему преграждают люди в форме. — Туда нельзя. — Мне надо, вы не понимаете. — Туда нельзя. Холодный, бездушный, металлический голос. — Мне надо туда, вы не знаете. Там моя... Там Ира! Мне надо туда. Кривицкий нес какую-то бессвязную чушь, понимая, что всё бесполезно, но не оставляя отчаянных попыток пробиться туда, где сейчас была его Егорова. — Сейчас вас выведут отсюда, иначе... Договорить мужчине не дал звук раздавшегося выстрела. Приёмное Склифа взорвалось от криков людей, а Кривицкого оглушила пугающая тишина и неконтролируемый страх. *** —Ира! Ира! Она сидела в ординаторской, укутавшись пледом и держа в дрожащих руках стакан с водой. Кривицкий подбежал к ней, рухнув на колени у её ног. — Ира, милая, как ты? Посмотри на меня. Ну? Посмотри, пожалуйста. Он нежно провёл рукой по её щеке, но Павлова, казалось, этого даже не заметила. Она смотрела в одну точку, не мигая и будто вовсе не дыша. — Ирочка... Кривицкий целует её руки и растирает их в своих ладонях, словно пытаясь согреть от несуществующего холода. Вокруг снуют какие-то люди, слышатся чужие голоса, но в эту минуту для него ничего больше не существовало, кроме этих испуганных глаз и дрожащих губ. — Он умер. Он застрелился, Гена... — говорит так тихо, что Кривицкому пришлось напрячься, чтобы услышать. — Я знаю, я всё знаю. Ира, ты только успокойся, пожалуйста. В ординаторскую врывается Нина и с испуганным видом подходит к коллегам. — Там Алеников старший... Ирина Алексевна, он кричит... Он требует вас. Павлова встаёт, роняя с плеч плед, но Кривицкий удерживает её за запястье. — Ир, не надо. Она непонимающе смотрит на него, будто только сейчас осознавая, что всё это время он был рядом. — Ира, не ходи. Или давай мы вместе. Павлова выдергивает руку из его пальцев и, подойдя почти вплотную, тихим надломленным голосом шепчет ему на ухо. — Никакого "мы" больше нет. Я же сказала. Пошёл к чёрту, Кривицкий. Она выходит из кабинета, оставляя в его руках свой стакан, хранящий тепло её пальцев. Он как всегда жестоко ошибался, когда думал, что больнее уже не будет.