смешно и нелепо

в первый раз он думает об этом, когда ему исполняется шестнадцать. кэйя вытягивается, становясь выше его на несколько сантиметров, хотя раньше был даже чуть ниже. его лицо кажется вдруг таким красивым, каким никогда не казалось раньше. дилюк думает об этом мельком, стыдливо и испуганно, а затем содрогается от отвращения к самому себе и думает об этом снова. то, как изменится лицо кэйи, когда дилюк обхватит пальцами его член, совсем, как обхватывает свой. как он поцелует его в шею - издаст ли кэйя какой-нибудь звук, хоть удовольствия, хоть удивления? дилюк слышал от других рыцарей, что это приятно. покраснеет ли кэйя? каково будет его целовать? думать об этом отвратительно, неправильно и запретно, и дилюк краснеет до самой спины и до конца дня не может смотреть кэйе в глаза. а потом всю ночь напролет машет мечом, игнорируя воспрет отца на ночные тренировки. физические нагрузки успокаивают, помогают выбить из головы дурные мысли. он запрещает себе думать об этом снова. (это, конечно, не работает). второй раз он позволяет себе свободно признаться в этом на собственное восемнадцатилетие - в конце концов, в этот день разрушилось уже столько, что отвратительные наклонности дилюка перестают казаться ему такими страшными. - ты мне не брат, - говорит он зло, слезы текут по его щекам вместе с каплями дождя, падают в мокрую траву, руки, чуть ранее измазанные теплой кровью отца, вновь хватаются за меч. это так больно, но дилюк понимает кэйю - ему тоже хочется смеяться. от того, что ощущение предательства крепко смешалось с облегчением. ведь если они не братья, разве не может дилюк поцеловать его? поцеловать этого проклятого лжеца, гнусного предателя? поцеловать, даже если это убьет его, убьет их обоих? и тут же он понимает - не может. потому что больше не знает, где правда, а где ложь. реален ли кэйя, которого дилюк хотел поцеловать, или этот человек - подделка? дилюк хоронит свои желания вместе со своим отцом и своим братом и замахивается мечом. - ты для меня мертв, - говорит он в лицо кэйи, глядя на царапину у самого его глаза (кэйя уклонился в последнюю секунду, и дилюк задел его самым краем своего клеймора). пальцы кэйи до побеления цепляются за его видение, его глаза широко раскрыты и испуганы - не атакой, кажется, вовсе, а словами, - но дилюк не находит в себе жалости или сожаления, только горечь. ты мог умереть, - хочет сказать он, схватив кэйю за плечи и хорошенько встряхнув, - почему ты не уклонился сразу? я знал, что ты уклонишься, но ты этого не сделал. что если бы я убил тебя? что если бы я лишил тебя глаза? все в нем кипит от злости и разочарования. хотел бы он любить по-человечески, но получается только бить. он разворачивается и уходит, чтобы не возвращаться назад годами. и если в своем далеком путешествии по ночам он беззвучно шепчет имя кэйи, когда кончает, то это только его дело. дилюк, разочарование своего отца, дилюк, влюбившийся в своего сводного брата. он сомневается, что ему еще есть куда падать, так что когда он погружается глубже во тьму и кровь, чтобы иметь возможность защитить мондштадт (единственное, что у него осталось) от скрытых угроз, он не колеблется. снова со всей честностью дилюк думает об этом в двадцать три, когда кэйя опять прожигает время в его таверне, за барной стойкой, что для них, на самом деле, является эквивалентом семейных посиделок. кэйя рассказывает что-то о работе, что-то достаточно важное и по делу, к чему дилюк, по идее, должен внимательно прислушиваться, анализировать, запоминать. но дилюк смотрит на кэйю пустыми глазами, протирая стакан, и думает: как мы до этого докатились? как я до этого докатился? рушу все, к чему прикасаюсь. и любить не могу так, как должен. все не тем путем, все не так, как надо. вот он, некоронованный король мондштадта - прогибается под тяжестью своего долга и своих нелепых чувств. как долго он так протянет? это так тяжело, так невыносимо, что иногда он хочет лечь в постель и не вставать неделями, снова оставив все дела эльзеру и аделинде, врасти в простыни и умереть тихо и незаметно, во сне. иногда он хочет умереть на руках кэйи, и это самый страшный эгоизм, который только есть, потому что дилюк знает эту боль в лицо и все равно желает ее кому-то другому. он хочет, чтобы слезы кэйи текли по его лицу, если, конечно, кэйя будет плакать. он хочет прижаться щекой к его груди, и слушать, как бьется сердце, пока замирает его собственное. он хочет запачкать своей кровью всю его одежду. он хочет, чтобы его боль перестала быть только его болью. ему так одиноко. он давит страх и заталкивает его в самые дальние пространства своего разума и притворяется непоколебимым и мрачным трагическим героем, странствующим в ночи. но он просто дилюк, ему до сих пор восемнадцать, кровь засохла на его рубашке. он зол на своего брата и очень хочет его поцеловать. он смотрит на кэйю, продолжающего распинаться о делах, но уже заметившего, что что-то не так. кэйя наблюдает за ним внимательным взглядом, пытаясь разгадать его пустые выражения, тщательно пряча всякое волнение (кэйя волнуется о нем, разве это не странно?), и дилюк наблюдает за ним в ответ, заново подмечая все то, что кэйя носит с собой вместе с мечом у бедра - эту незаметную посторонним горечь, прячущуюся в крае улыбки, едва видимые тени под глазами, напряженность в плечах. - кэйя, - прерывает его на полуслове, ставя давно уже сухой и чистый стакан, который продолжал держать в руках, на стойку, и кэйя послушно замолкает, уставившись на него с терпеливым ожиданием и легким интересом. - ты занят сегодня вечером? кэйя медленно качает головой в отрицании. - тогда сегодня ты идешь со мной. пойдем домой, - не добавляет дилюк, потому что, кажется, дома больше нет ни у него, ни у кэйи. после смены он ведет его на винокурню. кэйя не задает лишних вопросов, совсем как когда они отправлялись на приключения в детстве, и они идут в тишине практически весь путь, хотя дилюк кожей чувствует, как кэйя весь дергается от нервов, желая по привычке ляпнуть что-то, чтобы стереть напряжение. но это напряжение висит между ними который год и его не развеешь парой шуток и выводящих из себя подколов, так что кэйя разумно держит себя в руках. смешно наблюдать, как кэйя весь вечер наблюдает за ним с вниманием, очевидно ожидая, что дилюк позвал его по какому-то делу вроде очередной проблемы с фатуи и вот-вот начнет распинаться о чем-то важном. это вполне оправдано - дилюк давно перестал тратить время на пустые разговоры. впрочем, он ничего и не говорит, просто позволяя кэйе заполнять тишину больших комнат. в конце концов, осознав, что его без всякой очевидной причины и предупреждения пригласили вновь переночевать в его старом доме, кэйя за ужином рассказывает ему о кли, что дилюк засчитывает как попытку вести необремененный проблемами мондштадта диалог, и, решив не оставлять брата на растерзание собственной тишине и стуку вилок о тарелки, в ответ рассказывает ему о документах (их количество, кажется, никогда не уменьшается), о своих недавних сделках и о том, как поживают его птицы. взгляд кэйи смягчается от былых ожиданий и подозрений к чему-то, странно похожему на нежность, и немного - на надежду. вечер будет идти своим чередом, и дилюк не поцелует его, конечно, потому что это уничтожит все, что они выстраивали за последний год пусть не с нуля, но на пепелище. ведь кэйя никогда не смотрел на него иначе, чем на брата, старшего брата, на которого он если не равнялся, то от которого старался не отставать больше чем на шаг, сознательно держась чуть позади, прикрывая спину. дилюк не скажет ничего глупого, но ночью он проскользнет к нему в комнату (кэйя, только переодевшийся, посмотрит на него с удивлением, не зная чего ожидать). он погасит свечи и ляжет к нему в постель, как они часто делали, когда были детьми, и когда кэйя, от удивления забывший все свои колкие фразочки, присоединится к нему, он прислонит голову к его груди (кэйя почти нерешительно положит руку ему на спину) и возжелает никогда не просыпаться. - дилюк.... все в порядке? - спросит кэйя его утром посреди завтрака, но дилюк лишь бросит на него хмурый взгляд, потому что ну что тут скажешь? вчера я не должен был так потакать своим желаниям, - мрачно и с тяжелым стыдом подумает он, чувствуя себя очень глупо и очень мерзко. его брат будет смотреть на него через стол, сидя на своем старом месте, которое занимал многие годы, и слабо улыбнется, глядя ему в глаза. и если дилюк этой ночью задержит взгляд на кинжале в ящике стола чуть дольше обычного, то это только его дело. до чего смешно и нелепо понимать каждое слово, которое кэйя сказал ему тогда под дождем. до чего тяжело жить во лжи.