Это наш последний вечер

      Хуяби не впервые приглашали на бал. Конечно же, он, как известный поэт и прозаик, успел посетить многие имения, пару раз даже был во дворце на балу у Николая II. Последние полгода он избегал всяческих светских приёмов, так как они из изыска, чего-то нового, неизведанного и манящего своей недоступностью, превратились в смертную скуку. Хуяби успел отклонить уже множество приглашений на празднества у знакомых и не очень дворян и священнослужителей. Однако одна вещь не менялась даже спустя годы, и писатель, только увидев на приглашении знакомую фамилию, не раздумывая принял его и начал собираться. Мечась из комнаты в комнату в поисках подходящей одежды, он по-детски улыбался и не мог никак перестать нелепо посмеиваться. Сердце колотилось в груди, от мандража тряслись руки. Он боялся представить, что с ним будет, когда он переступит порог знакомого поместья и окажется в бальной зале. Наверное, он потеряет голову сразу же, даже не успев взглянуть на объект своего обожания. Ну и пусть, сейчас он позволял себе волноваться, ведь повод того действительно стоил.       Вечерело. Деревья, окружавшие большой дом, шелестели густой листвой и едва заметно покачивались. Хуяби вылез из кареты и, отсалютовав кучеру, направился к поместью, медленно ступая по донельзя отполированным и до блеска начищенным каменным плитам. Невысокие каблуки сапогов тихо постукивали по камню, Хуяби вслушивался, считая каждый удар. Пальцы рук подрагивали, очень хотелось засунуть их в карманы, однако в костюме, который он надел, их не было, а потому приходилось лишь нервно теребить ткань белых выглаженных перчаток.       Подойдя к парадному входу, писатель опёрся на деревянный забор вокруг крыльца и тяжело выдохнул. Сердце бешено стучало в груди, казалось, вот-вот выпрыгнет, писателю требовалось срочно его успокоить. Нельзя ему упасть в грязь лицом перед многочисленными гостями и членами хозяйской семьи, среди которых была и любовь всей его жизни, которой он посвятил множество стихов. Среди передовой интеллигенции часто обсуждали их, представители высшего общества всё ломали голову над тем, кому адресованы стихотворные признания в чувствах. Предположений было великое множество, однако ни одно не было верным, чему Хуяби и радовался. Пусть уж лучше их любовь будет храниться в тайне, чем явится перед всеми и станет достоянием общественности и поводом для обсуждения.       Едва успокоившись, Хуяби выпрямился и, поправив и так прилизанные волосы, сделал несколько шагов вперёд и резко открыл дверь, входя в коридор поместья. Страх и волнение мигом улетучились. Назад пути не было, несколько пар любопытных глаз уже ухватились за него, наблюдая за тем, как писатель закрыл дверь и направился дальше по коридору в сторону бальной залы.       Пройдя через искусно расписанную арку, Хуяби оказался в большом помещении. Паркет был начищен до блеска, белоснежные стены украшены лепниной и живописными пейзажами знаменитых художников, хрустальная люстра под потолком, державшая в своих канделябрах сотню, а то и две, свечей, переливалась всеми цветами радуги и отбрасывала цветные отблески на стены. Не сказать, что Хуяби был крайне удивлён внутренним убранством бальной залы именно этого поместья, ведь подобное величие в интерьере царило почти во всех поместьях Петербурга, однако именно этот дом отличался от остальных своей атмосферой. Здесь будто не существовало чётких правил этикета, гости и хозяева общались, пили, ели и танцевали как хотели, не боясь осуждения. Безусловно, некоторые основные понятия не отбрасывались в сторону, всё же это не сбор давних друзей, однако не было и той помпезности и высокомерия, что каждый раз заставляли его разочаровываться в людской натуре на иных мероприятиях в других местах. А сегодня атмосфера и подавно была радостной и ненапряжённой, ведь повод у празднества был особенный — именины старшей дочери хозяина поместья. Девушке исполнялось девятнадцать лет, а потому она, ненадолго покинув Москву, где училась в Императорском университете в отделении нравственных и политических наук, вернулась в родной город, дабы отпраздновать свои именины вместе с членами семьи. Оглядевшись, Хуяби смог заметить её, юная дворянка стояла у стены и скользила скучающим взглядом по лицам прибывших гостей, вероятно, искала его. Только увидев её, писатель лучезарно улыбнулся. Ворис Лаврентьевна, гордо носившая фамилию Маркова-Бородина, его первая и единственная в жизни любовь. Говорят, что родители специально назвали её на французский манер, так как мода на подобные имена уже прошла и девушку не путали бы с какой-нибудь другой Ворис. Вместе с иностранным именем к ней пришла и любовь ко всему зарубежному. Ворис, его прелестная Ворис, обожала носить английские наряды, иногда даже мужские, ибо те были удобнее, зачитывалась французской, английской и итальянской литературой, множество книг на её полках были на языке оригинала, Ворис обожала изучать языки. Она даже могла сыграть несколько простеньких этюдов на фортепьяно, но не больше, ибо музыкальные инструменты ей не давались, в отличие от языков. А также она прекрасно знала историю, при чём не только Российской империи, но и множества других стран, знала уйму фактов о личностях и событиях и могла поделиться ими, например, во время беседы за столом на балу. Родители прекрасно понимали её страсть к языкам и истории, а потому позволили ей не подстраиваться под общепринятые стандарты, а заниматься тем, что было ей по душе. Именно из-за этого их род и считали чудаковатым другие дворяне и духовенство, однако Лаврентия и его жену это нисколько не волновало. Им хотелось видеть свою дочь счастливой, а не «правильной», это же правило распространялось и на младшего их сына, восьмилетнего Матвея, что сейчас путался под ногами гостей и искал что-нибудь интересное, чем можно было бы заняться во время скучного и слишком взрослого для него мероприятия. Кажется, ему повезло, ведь его уже заметила компания молодых девушек, что стояли у стены и щебетали о своём. Хуяби узнал их, эти подружки присутствовали почти на каждом светском мероприятии, в основном они просто общались и, если видели маленького ребёнка, то тут же брали его на руки, начинали тискать и сюсюкаться с ним. Особенно они любили Матвейку, за его общительный и озорной нрав. Хуяби усмехнулся. Да, чтобы тебя любило множество девушек, достаточно просто быть весёлым и некапризным карапузом.       А между тем Ворис уже заметила его и, счастливо улыбнувшись, направилась к нему так быстро, как только могла. Низкий и пышный подол платья мешал ей передвигаться, да и нельзя было привлекать лишнего внимания, слух об их любви мог разойтись в любой момент. Сделав вид, что не замечает её, Хуяби направился за дверь залы, дабы их никто не увидел.       К счастью, к тому времени коридор уже был пуст. Минуло несколько секунд перед тем, как открылась дверь и за неё вылетела Ворис, прислоняясь спиной к стене и напряжённо выдыхая, а после повернулась к нему и взялась за руку, легонько её сжимая.       — Я так рада, что ты явился. Поговаривают, ты стал нелюдим и из своего дома не выходишь.       В ответ Хуяби лишь скривил губы в саркастичной полуулыбке.       — Конечно же, как ведь иначе? Если мне скучно находиться на бесчисленных балах, встречах и банкетах, то я обязательно становлюсь нелюдимым, всё верно.       Ворис тихонько рассмеялась. От её смеха сердце писателя затрепетало. И вот, он опять волнуется. Хотя это понятно, рядом с такой девушкой невозможно не волноваться.       — А ты ничуть не изменился, такой же непосредственный и острый на язык. В том числе за это я люблю тебя.       — Благодарю, похитительница моих грёз. А вот ты, в отличие от меня, очень изменилась. Кажется…       — Да, знаю, постарела на один год. Того и гляди, скоро серые волосы появятся да кости ломить начнёт. — Перебила его Ворис, смеясь уже во весь голос. Глядя и слушая её, писатель сам не смог сдержать улыбку.       — Нет, ты цветёшь как и прежде, только вот… То, как ты держишься. Как преподносишь себя. Будто ты стала чуть грубее и твёрже.       На мгновение девушка задумалась.       — Ах, да, я понимаю, о чём ты. Первый год жизни вне родительского дома, да и трудности обучения наравне с юношами. Но об этом позже, а сейчас давай выйдем в сад. Будет неудобно, если кто-то из гостей окажется здесь, пока мы с тобой мило беседуем.       Хуяби кивнул. Ворис, как всегда, была права. Взявшись за руки, они прошли по коридору и выбежали через чёрный ход, рванув к саду, дабы никто не увидел их с окон гостевых комнат.       Сад имения Лаврентия Маркова-Бородина был неофициальной гордостью Петербурга. Здесь росло множество видов цветов, в том числе и экзотических, и за каждым ухаживали именно хозяева, а не прислуга. В заботе и достатке, сад разросся до огромных размеров, чем не мог не радовать. В нём можно было спрятаться от всех, затеряться средь пёстрых соцветий, лечь на траву и вдыхать сладкий аромат роз, гладиолусов, лилий и невесть чего ещё, часами рассматривая проплывающие по небу облака.       Они подошли к увитой плющом каменной арке, после чего сели рядом с ней на траву. Кое-как уложив подол платья, дабы тот не помялся, Ворис посмотрела вверх. Было уже достаточно темно, на небе сияло несколько звёзд, а в кустах и траве стрекотали сверчки. Где-то вдали ухнула сова. Ворис мягко улыбнулась.       — Я учусь среди юношей. Мало кто из девушек выбирает образование, а потому я прекрасно понимаю, почему так случилось.       Хуяби кивнул. Как он сам знал, даже Лаврентий сперва не хотел отпускать дочь одну в другой город, да ещё и в университет, однако она настояла и, как результат, блестяще сдала вступительные экзамены и поступила.       — Так вот, — продолжала она, — многих из них даже юношами назвать нельзя. Они ведут себя как маленькие мальчишки. И, конечно же, меня постоянно выделяют, не в лучшем смысле, пытаются вывести на конфликт, дабы меня исключили. Знал бы ты, сколько раз меня вызывали к ректору за моё «не девичье» поведение. Однако не исключили, ведь я прекрасная студентка, которая порой знает даже больше преподавателей. А в ночи я уже успела отмутузить многих парнишек, так что теперь меня много кто боится. А по приезду меня обещали объявить старостой, так что теперь все точно будут ходить по струнке. Вот так.       Услышав этот рассказ, Хуяби чуть не взорвался смехом.       — Вы прекрасны, милая Ворис, я говорил, говорю и буду говорить об этом! Я обязательно упомяну о твоих похождениях в каком-нибудь новом произведении, даю слово.       Теперь уже и Ворис не смогла удержаться от смеха.       — Хорошо, только смотри, пройдоха, как бы нас не раскусили!       — Обещаю, никто не поймёт. Если ты только не рассказывала об этом кому-то кроме меня.       — Только отцу и матери. Они посмеялись и похвалили меня. — Горделиво произнесла девушка, на её щеках тут же возник лёгкий румянец. Было видно, что она гордится своими родителями так же, как и они ею.       — И я их понимаю. Я бы хвалил тебя вечно, только мы, к сожалению, не можем вечно находиться рядом друг с другом. — С улыбкой произнёс Хуяби и, приподнявшись, обнял Ворис за плечи. Та подалась навстречу ему, удобно опершись на грудь писателя.       — Скажи, это правда, что в стране сейчас неспокойно? Нас пытаются оберегать от различной информации извне, однако среди студентов прошёл слух о том, что скоро может произойти революция. Так ли это?       Хуяби замолк. Он не знал, что ответить.       — Вероятнее всего. — Спустя несколько минут напряжённого молчания произнёс он. — Нынешняя власть многих не устраивает. Хотя, возможно, это просто недовольство, которое скоро исчезнет.       Ворис сильнее прижалась к его груди.       — Хуяби, милый, мне страшно…       — Мне тоже, любовь моя. Меня это не затронет, ибо я обычный городской, однако я очень волнуюсь за тебя. Как только я узнаю, что народ собирается устроить кровавый переворот, я побегу к тебе, предупрежу всех членов вашей семьи, и мы с тобой убежим далеко от этого кошмара. Тебя никто не тронет, клянусь своей жизнью. Ты веришь мне?       Ворис повернулась к нему, их взгляды встретились. Тяжело вздохнув, она произнесла:       — Верю. Я всегда верю тебе. Верила и буду верить.       Она вновь легла на грудь Хуяби, а тот положил свою ладонь на её голову и стал перебирать шелковистые волосы между пальцев, глядя на девушку. Среди других дворянок она выделялась не только своей свободой выбора, но и внешностью. Высокая, выше многих мужчин, даже него, кареглазая и с длинными русыми волосами, что обрамляли загорелое вытянутое лицо, она, безусловно, не была эталоном красоты, однако это было к лучшему, ведь особой популярностью у других юношей Ворис не пользовалась. Да и это не нужно было ей. Единственным, кто уже долго с ней общался, был именно Хуяби, а он ценил дворянку не как красивое дополнение к себе, а как интересного собеседника и верного друга. Он слегка наклонился к ней, слыша, как Ворис шепчет что-то на французском. Что-то красивое, нежное, и явно о нём. Писатель мягко улыбнулся.       Это произошло 26 июля 1917 года. Осенью, 25 октября этого же года началась революция.