с подмосток я спускаюсь так внезапно

      Очередные овации, смех и слезы, цветы и подарки - вот, чего ожидаешь, идя на работу. По крайней мере последние несколько лет, что я служу в театре, проходили именно так. Нас в этом маленьком городе любили невероятным образом: люди посещали спектакли семьями, приезжали из другого города и старались подарить столько добра, сколько могли. Многие поклонники дружили с артистами. Например, мой друг Ваня уже раз семь за этот сезон выгонял всех из гримерки после спектакля и приглашал какую-то молодую девушку, очарованную его игрой (такой себе, как по мне). Сперва мы молчали об этом, не разговаривали ни между собой, ни с ним, но потом я обронил какое-то нелепое (теперь-то я это понимаю) замечание-намёк, за что чуть в глаз не получил. Они, оказывается, просто пили чай и болтали. Ну откуда мне знать-то было?! Со мной такого не происходило ещё.       Та же девушка приходила к Коле Рябкину, договорившись об автографе для подруги, которая его обожала и которой совсем скоро исполнялось восемнадцать лет. Я сидел в углу и, казалось, вовсе не интересовал её. Однако после какой-то пустой болтовни с Колей, она что-то спросила и у меня. Мне было неинтересно, да и неудобно мешать им ворковать, и я бросил невнятно-пренебрежительный ответ, встал и ушёл.       Кажется, её звали Маша. Она уже два года к нам ходит. Зал-то маленький, всех видно. На десятой минуте спектакля я уже знаю, кто где сидит, кто как выглядит и кто кому что подарит. Мне нравилось дразнить коллег, предваряя их насчет цветов или зрителей, пришедших ради них. Меня как-то никто и не ждал. Вроде аплодируют, замечают, но... не любят.       Рабочие дни идут один за другим, спектакли быстро чередуются, но мне уже к третьему месяцу сезона остро не хватает каких-то новых впечатлений. К весне это ощущение достигает пика, так как контраст между цветущей жизнью на улице и привычными декорациями темного зала внушал усталость и даже раздражение. И вот, в один вечер, играя Онегина, я вновь почувствовал скуку от тех же лиц в зале - поклонников моих друзей. После вторых поклонов, как у нас и принято, зрители начали подходить к артистам. Я уловил смутное движение неподалеку. Маша, выглядевшая как-то иначе, подходила ко мне с милым букетом цветов, теребя ленточку. Сердце радостно забилось в груди, и я начал благодарить её ещё до того, как она успела дойти до меня. Вот было бы неловко, если бы она сейчас развернулась и прошла чуть левее - к Ваньке. Но нет, вот передо мной стоит Маша и, странно улыбаясь, протягивает букетик из белоснежных роз и насыщенно-фиолетовых ирисов. Какое-то особенное чувство признательности накатило на меня, и я спонтанно обнял её. Ну нет в этом ничего предосудительного - все так делают! Ваня тот же вообще руки целует, позёр эдакий. Маша смутилась и кинула косой взгляд на цветы, словно засомневавшись в чем-то. Улыбка на её губах дрогнула, и она стыдливо опустила глаза и отошла.       Коля, стоящий рядом, счастливо показывал свои цветы всем вокруг, благодарно кланялся зрителям и толкал меня в бок, призывая уходить уже со сцены. А я, как завороженный, смотрел в одну точку, вспоминая выражение лица девушки. Кто вообще поймет, что там у них на уме? Никогда не был в этом силен.       Когда я, наконец-то, добрался до гримерки, все уже успели смыться, оставив комнату, мягко говоря, грязной. Вот знают же, как меня бесит это. Засранцы, как они есть. Они на уборщицу что ли надеются? Так у этой женщины график 5/2, и сейчас у неё выходной, который она с семьей проводит. Я с Натальей Павловной общаюсь больше, чем они - а больше не с кем иногда.       Уныло бродя по комнате и перекладывая предметы на нужные места, я думал, стоит ли спрятать чужие бумажки с ролями на завтрашний спектакль ради наказания? Сложил бы в холодильник, пусть поищут. Уже направляясь к столу Рябкина, я заметил свои цветы, которые я глупо оставил на столе. Боже, надо же вазочку найти! Пусть здесь стоят, радуют, когда прихожу - словно частичка природы. Подрезав стебли и поставив букет в ледяную воду, я вдруг увидел записку между двумя бутонами.       Ну ничего себе, как круто! Пальцы сами по себе схватили бумажку, развернули, и я прочёл: "Я хочу, чтоб Вы стали моим первым мужчиной".

***

      - Андрей, ты в порядке? - участливо спросила Настя, помощник режиссера, во время репетиции следующим днём.       Она жжет мне карман. Прям-таки выжигает. Я тупо кивнул и попытался вспомнить свою реплику. Капец, мне же ещё и петь что-то надо. Ничего не помню.       - Э-э-э... - как на первом курсе института, протянул я, выставляя себя полнейшим идиотом.       - Браво, Лосянский! - забавлялся Вася Польский. - Думаю, годится для нашего цитатника великих фраз. На спектакле только скажи тоже самое, и будет фурор.       - Иди нафиг, - буркнул я, и по инерции запел, слегка не попадая в такт.       Рука непроизвольно тянулась к карману толстовки, но каждый раз сила воли оказывалась сильнее. Хотелось каждую минуту проверять, на самом деле ли это написано, али моё разгоряченное сознание всё выдумало. Ещё полчаса репетиции и можно будет в тысячный раз поразглядывать записку.       Ближе к концу мой герой Генри резко делал колесо, которое я обычно крутил только на спектакле. Но, задумавшись не о том, я так стремительно кувыркнулся, что чуть не попал ногой в Лизу Ляхину. Настя зааплодировала, смешно засвистела, вызвав у меня глупую нервную улыбку.       - Эй, акробат, - окрикнул меня Вася, когда я уже собирался ретироваться в какое-нибудь укромное местечко, - уронил что-то.       Сердце пропустило удар. И ещё один. Паника сделала из меня какого-то бешеного зверя. Я подскочил к Польскому, выхватил записку, случайно смяв её. Вася поражено пялился на меня. Видимо, он и не собирался читать написанное. Вот я бестолочь!       - Ты чего, Андрей? - неуверенно спросил друг, подходя ближе. Я неосознанно шагнул назад, прижав руку с бумажкой к груди. - Ну ты и странный сегодня... Иди, проветрись. Сегодня мэр придёт на показ с дочкой, позориться нельзя.       Да что ты говоришь! Когда это я кого-то позорил из вас? Я ни разу за этот сезон не накосячил, когда ты неделю назад вышел на минуту позже, заставив других экспериментировать, придумывая на ходу новые реплики.       - Ага, ладно, - буркнул я и трусливо сбежал, боясь расспросов.       Ну что вот мне делать. Что делать? Она ждёт чего-то? Почему не пишет? Я с досады опять открыл бумажку, уже всю измятую, и рассмотрел со всех сторон, ища намёк на что-то ещё. Так, хорошо. "Я хочу, чтоб Вы стали моим первым мужчиной". Констатация факта. А я хочу в отпуск, что с того?       А сколько ей лет? Господи, а если она несовершеннолетняя?! Я же уже думал о... ну... об этом. Боженька, помоги мне.       Я резко вырвал телефон из заднего кармана джинс и зашёл в вк, ища её страницу. Очаровательная фотография смотрела с такой невинно-легкой улыбкой, что живот скрутило. Так, открываем описание. Ей восемнадцать. Ну, уже не так плохо. Хотя... нет, это хуже. Было бы лет пятнадцать, легко отказал бы, сославшись на определенные обстоятельства законодательства нашей замечательной страны. Сейчас то труднее будет.       Блять, мне же тридцатник уже. Влетев в туалет, я вперился глазами в зеркало. Морщины легкими складочками украшали уголки глаз и лоб - но только если поднять брови. Рассмотрев со всех сторон, я убедился - старый. Уже не молоденький мальчик. Ну, не сказать, что некрасив, однако всё же стар.       Тридцать один минус восемнадцать - это тринадцать лет. Какое замечательное, удачное число, не правда ли? Ну, это знак. Искал приключений и нашёл.       Номер телефона не оставила, в гримерку, дай боже, не зайдет. У служебного входа, сколь долго я бы не ждал, никто не стоял, не ждал меня. И, хотя я трусливо избегал заходить в социальные сети, сообщений мне тоже не приходило.       Идея спросить о девушке Колю или Ваню внушала мне ужас. Кого бы мой вопрос опозорил сильнее - меня или её? Мария, наверное, просто пошутила, а я раздуваю трагедию. Мужское самолюбие так разрослось, что поглотило мозг и всю логику, на которую я был способен.       Если ничего не последует, то мне и делать ничего не надо. Вот это действительно логично. Осталось пережить пару дней, и всё станет хорошо. Таких вот экспериментов не сильно-то и хотелось.

***

      Спектакли шли неплохо, несмотря на все мешающие обстоятельства: кому-то мешал мэр в зале, а кому-то записка, всегда лежащая в кармане - в любом костюме, в любой одежде. Хотелось выкинуть её, как и все мысли в ближайшую мусорку, но что-то мешало. Я стыдливо просматривал её страницу, смотрел, во сколько она была в сети, как бестолковый мальчишка, вместо того, чтобы работать над новой постановкой. Очень нужно было закончить сценарий по свету и звуку, чтобы представить задумку главному режиссеру на следующем собрании, иначе она не согласится вообще. А так хотя бы был шанс, что Анна Павловна рассмотрит идею.       Мария Тихомирова была в сети три часа назад - узнал я после очередного спектакля через полторы недели после того вечера. Сразу же выключил телефон и стукнулся головой об стол. Коля что-то рассказывал, переодеваясь, но я не слышал ни слова. Рябкин хлопнул меня по плечу и вышел, его ждала жена и сын Лешка уже с полчаса.       - Привет, Машенька! - раздался громкий возглас Коли, влетевший в открытое окно нашей гримерки. - Как поживаешь?       Я подпрыгнул, уже было дернулся в сторону окна, но остановился - его прекрасно видно оттуда, где стоял Рябкин. Подкрался тихо, будто бы меня кто-то мог услышать, к стене около подоконника и осторожно выглянул. На улице стояла крохотная девочка - подружка маленького Леши и дочка какой-то работницы бухгалтерии. Она чарующе смеялась, звуча, как тоненький колокольчик. Тихомировой нет и не было.       Мне кажется, у меня паранойя. Судя по страничке, это довольно закрытая, тихая и скромная девушка. Никаких откровенностей за последние два года я не нашёл. В целом, всё, что удалось обнаружить при ночном внезапном изучении профиля, так это постепенное и удивительное превращение Марии из тихой, незаметной отличницы в удивительно прекрасную, всесторонне образованную девушку. Она читала хорошие книги, часть из которых нравились и мне, слушала специфическую, но классную музыку - я послушал её всю в три часа ночи позавчера, и писала проникновенные рассказы, хоть и не так часто.       Не будет же она соблазнять и насиловать взрослого мужчину? А если этот субъект задумался об этом, то он точно извращенец. Ну да, я извращуга тридцатиоднолетний. Был бы у меня кто-нибудь, с кем можно было бы поделиться таким вот, стало бы проще. Но рассказать некому.       Всё, ладно, не буду думать. Завтра выходной, доделаю сценарий и вернусь к обычной жизни. Хотела бы Мария что-то, сказала бы подробнее, с указаниями там какими-нибудь... Блять, не про то мыслю.       Я вышел из театра с легким сердцем, повернул за угол и пошёл в ближайший к дому магазин за молоком и каким-нибудь фруктом вместо ужина. Это я так неделю назад решил похудеть, когда после двадцатиминутного разглядывания живота в зеркале нашёл себя поправившимся. Не став связывать Машину записку и желание сесть на диету, наконец-то дошёл до продуктового.       Была уже половина одиннадцатого, когда я заходил, и продавец грустно смотрел на нескольких посетителей, мысленно, наверное, спрашивая, отчего нам не спится. В мою корзинку полетела связка бананов, несколько авокадо, какой-то сок. Молочный отдел был в самом дальнем углу, и я пошёл туда, глядя на часы. Магическим образом прошло уже десять минут, и осталось совсем немного до закрытия. Подняв глаза на полку, я не сдержался, когда обнаружил её пустой:       - Сука! - негромко ругнулся я. - Ой, извините, - решил извиниться перед рядом стоящей девушкой, оборачиваясь. Передо мной стояла Маша и, еле сдерживаясь, смеялась. Я вздрогнул и опять ляпнул какой-то эмоциональный мат, отчего Тихомирова разом успокоилась.       Повисло такое неловкое молчание, что слышалось только гудение холодильников. От них шёл прохладный ветерок, от которого Маша в конце концов поежилась. Только сейчас я заметил, что на ней легкое синее платье выше колен и какая-то кофточка, небрежно накинутая на плечи. День-то был жаркий, и наряд не удивлял. А удивляло то, почему я стою и рассматриваю её, как настоящий извращенец. Глаза быстро переместились на пустую полку после осознания факта собственной никчемности.       Маша взяла что-то с нижней полки и выпрямилась, продолжая убивать меня своим молчанием. Она переступила с ноги на ногу, будто захотев уйти, но не решившись на это, и заговорила.       - Я Вас сильно напугала, да? - с неподдельным ужасом спросила девушка, заглядывая мне в глаза.       - Нет-нет, всё нормально. - Я не поверил сам себе. Даже когда учился, так плохо не играл. - Нормально, да. Очень хорошо.       - Очень хорошо? - переспорила она с сомнением.       - А, ну... то есть нет, не совсем хорошо. Просто нормально. - Мысленно я уже четыре раза себя прикончил. Я решил поговорить откровенно, несмотря на неловкость, прямо-таки искрящуюся в воздухе. - На самом деле да, слегка напугали. Но Вы же мне всё объясните, я уверен.       Я попытался улыбнуться, но вышло хуже, чем у Шелдона Купера. Ну и нафига я десять лет на сцене работаю, если в нужные моменты не могу играть?       - У меня смелости и наглости только на записку хватило, - усмехнулась Маша, заправляя волосы за ухо. Она посмотрела на мои продукты и на свои. - Пойдемте к кассе?       Мы вместе подошли к уставшему продавцу, по очереди расплатились и вышли на улицу. Всё в немом молчании.       - Вам далеко идти? - спросила девушка, разрушая напряжение простым, обыденным вопросом.       Я с подозрением поглядел на неё, гадая, даст ли ей что-то информация о расположении моей скромной квартирки. Она словно поняла ход моих мыслей и жутко покраснела, отвернулась.       - Тут за углом почти, - неопределенно ответил я, махнув рукой. Абсолютно наобум, продолжил. - Хотите... поговорить?       - Давайте я протараторю всё сразу и уйду домой? - предложила Мария, очаровательно улыбаясь и нервно теребя край кофты.       Господи, ну взрослая же, адекватная девушка, что я её мучаю? Глянул на часы, сунул ей пакет, быстро вернулся в магазин, прикупил два стаканчика кофе и вернулся обратно, заставая Машу в удивительном волнении.       - Вот, держи...те, - поправил себя я. Указал на лавочку совсем неподалеку от магазина. - Если не торопитесь, посидеть можем тут, я потом провожу на всякий случай, темно всё-таки.       Маша благодарно взяла стакан, села рядом на скамейку. Я только вспомнил об отданном пакете, забрал его, вытащил оттуда молоко и подлил себе в кофе. Жестом предложил и девушке: она засомневалась, будто я ей сигарету протягиваю, но всё же открыла крышку.       - Спасибо, - молвила она тихим голоском. Сама достала из пакета творожный сырок с изюмом и протянула мне без всяких слов, будто откуда-то зная, что я их люблю. - Есть ещё со сгущенкой, но он сомнительного качества, - пояснила она свои действия. Я улыбнулся, сам того не замечая, и взял угощение.       Несколько минут мы молча ели сырки и пили кофе, словно собрались именно ради этого. Но вдруг Маша очнулась, бросила упаковку в мусорку и начала.       - В общем. Как Вы, наверное, знаете, я некоторое время уже всем сердцем люблю ваш театр. Для меня спектакли - глоток чистого искусства, живительные два часа жизни, полные настоящей радости и счастья, даже если история трагична. Что уж говорить об актёрах. - Она чуть смутилась. - Вы все мне как одна большая семья, которую я знаю с самого детства. Некоторые стали моими хорошими друзьями, другие просто знакомыми, но всё же я ощущала примерно одинаковые чувства ко всем в театре.       Она говорила так складно, что было очевидно: Маша приготовила речь заранее, но подстраивалась под обстоятельства. А хорошая бы из неё актриса вышла...! Сделав паузу, девушка продолжила.       - Но вот однажды я пришла на спектакль по Толстому, а потом по Чехову, и главные герои в Вашем исполнении вызвали у меня не просто восхищение, а нечто совсем иное. Я смотрела на их черты, на Ваши черты лица, на фигуру и понимала, что влюбилась.       Мне показалось, будто я весь до последней клеточки обратился в слух.       - И... как давно? - спросил я, делая глоток кофе.       - С прошлой осени, наверное, - задумчиво произнесла Маша. - Я довольно часто влюбляюсь или загораюсь интересом к кому-то, но это проходит месяца через полтора. Но я продолжала ходить в театр, а ничего не проходило. Я вроде и понимала, что передо мной не Вы, а выдуманный герой с совершенно иным характером, но я полюбила и Левина, и Беликова, и даже Мефистофеля, которые обладали Вашим лицом.       Она не обратила внимания на то, что употребила такое яркое слово, как "любовь", а меня от него неприятно покоробило. От влюблённости избавиться много проще, чем от любви. И если эта девушка способна на самоанализ, она будет уверена в нужном слове.       - Как во всех этих глупых книжках я вздыхала, мечтала, ждала, когда успокоюсь. - Маша резко оборвала речь. - Короче говоря, так всё было. А потом я подумала, что довольно одиноко жила все свои годы, что тихо и скромно упускала возможности быть счастливой. И чудовищная смелость пришла ко мне две недели назад. Ну а дальше Вы сами знаете. Я даже не знаю, чего я именно хотела.       - Всё ясно, - неловко пробормотал я, не зная, куда смотреть. В любви мне за карьеру актёра ещё никто не признавался, и что делать в таких случаях, я тоже не знал. - А после признания легче стало? - с надеждой спросил я, решаясь глянуть на неё.       - Немного, - согласилась Маша. - Чувствую себя глупой, в остальном всё так же, как обычно.       - Ладно тебе. Разве после стольких просмотренных спектаклей Вы не поняли, что любовь это не глупо?       Маша странно на меня посмотрела, ища какой-то скрытый смысл в моём лице, но только лёгкая улыбка пробежала у неё в уголках глаз. Ох, как неловко это всё. Чувствую себя Онегиным, ей богу.       - Я только сейчас поняла, как эгоистично поступила, - с явной досадой на саму себя пискнула она. - Вы сильно рассердились, да?       Прежде чем ответить, я действительно задумался о своих чувствах. Преобладала над всем неловкость, страх периодически проникал в кровь, но между общим сумбуром была и непонятная надежда, радость, что и меня любят.       - Нет, Маша. Вообще не сердился. - Я случайно посмотрел на часы и ахнул. - Уже двенадцать! Ничего себе, как засиделись. Пойдёмте, провожу.       - Да мне пять минут идти только, - вяло протестовала она, всё же послушно вставая за мной.       - Не страшно, погуляем, - бросил я и на автомате предложил ей руку, как всегда делал для сестры, которая была примерно её роста. Убрать уже не получится без идиотской неловкости. Маша аккуратно опустила ладонь на сгиб локтя и повела самой короткой дорогой, периодически тихо указывая, куда повернуть.       Мы шли и премило общались, а на душе, несмотря на странность положения, становилось всё легче и легче - даже спокойнее, чем до всего инцидента. Мне казалось, что тема замялась сама собой, поэтому разговаривать о театре, о фестивале, который, оказывается, мы оба посетили, с ней было верхом наслаждения. Маша, в отличие от меня, редко язвила, не подтрунивала над всем, что движется, а оттого находила мои замечания не всегда забавными и честно говорила об этом. Только я захотел рассказать о наших недавних гастролях в Тулу, надеясь, что Ванька не успел ещё, как девушка остановилась, сжала мою руку.       - Здесь и живу, - озвучила она мои мысли, указывая на ближайшую сталинку.       Было бы дико странно продолжить диалог ночью после далеко не легких объяснений, да и на улице в придачу. Стоп, а почему её никто не потерял?       - А Ваши родители разрешают гулять так поздно?       Она впервые открыто прыснула со смеху.       - Мне семь, что ли? - хохотала она. - Они уехали в командировку позавчера.       - И Вы решили оторваться по полной? - предположил я, вдруг осознав, что продолжаю обращаться к ней на "вы".       - Нет, - она состроила забавную физиономию, пока говорила, - в десять посмотрела на часы и решила, что очень хочу творожный сырок. Встала и пошла за ним, когда дописала эссе.       Хотелось спросить, учится ли она в школе, но я сдержался. Постояв с минуту в молчании и в тайном разглядывании её, я решил уйти. Она, будто читая мысли, подала руку для рукопожатия. Кожа оказалась такой нежной, словно я притронулся к шелку. Маша смущенно опустила глаза, и даже мои щеки заалели. Может на меня так подействовала ночь или аура этой девушки, усталость или долгое одиночество, но всё моё существо вдруг так зажглось жаждой большего, что я, не осознавая, сделал шаг навстречу и крепко обнял Машу, как будто мы надолго расставались и, наконец-то, я её нашёл.       Она не вздрогнула, лишь медленно провела руками по моей спине, обнимая в ответ. Девушка размеренно дышала и этим щекотала мне шею. Вот пишут в романах иногда: мир замер, и заново родился для героя. Так фигня всё, скажу я, Андрей Лосянский. Когда ты делаешь какую-нибудь дурость, мир не просто замирает, он вообще исчезает, и остаешься ты сам с собой один, стараясь понять, что вообще произошло. Ну вот стою я, тридцатиоднолетний мужик, и с замиранием сердца обнимаю женщину на тринадцать лет меня младше. Казалось бы, что сложного - возьми и убери руки, но я просто не хотел. Ну как можно сознательно отказаться от любви?       Маша невесомо гладила мою лопатку одной рукой, а второй шуршала пакетами, которые я ей отдал на время, что-то увлеченно показывая. Я уговаривал себя ещё на одну секунду, а потом ещё одну и ещё, только бы не отказывать ей, только бы не нарушать гармонию, вдруг снизошедшую до меня. Посчитал до пяти, но не отпустил. Потом решил до трех. Один. Её волосы пахнут каким-то фруктовым шампунем. Два. Роста она идеального для обнимашек - моя голова прекрасно ложится сверху на её, это крайне удобно. Всё, три.       Руки убрать я не смог, зато отодвинулся сам, заглядывая ей в лицо.       - Ты меня прости, пожалуйста, - шепнул я и по какому-то внутреннему инстинкту оставил поцелуй у неё на лбу.       Маша вздохнула и передала мне пакет с, наверняка, давно испорченным молоком.       - За что? Всё нормально, - пробормотала она, рассматривая обувь.       Господь, если ты будешь искать мой главный грех, вот он - жалость. В это мгновение мне было бесконечно жаль Машу - так сильно, что я вдруг серьезно задумался над смыслом записки.       - Ты школьница? - неожиданно строго спросил я.       - Да.       - Куда поступаешь?       - В Питер, на театроведческий факультет, - неуверенно продолжила она.       Так, Питер это уже очень хорошо. Это очень, очень хорошо - в отличие от моих мыслей.       - Маша, ты когда записку писала, ты серьезно об этом думала? - наконец вымолвил я недельной давности вопрос. Она лишь кивнула, прямо глядя мне в глаза. - Если ты не изменила решения и не собираешься рассказывать всему свету, какой я дебил, мы... можем попробовать.       Блять, прозвучало реально отвратительно. То, что она в страхе вскинула руки к лицу и спряталась в них, вообще не удивило. Если бы ко мне подкатывал такой мужик, я бы ему уже дал по шее. Старый извращенец.       - Эй, стойте, - остановила она, схватив за руку, когда я трусливо шагнул назад, - я просто в смущении, сейчас пройдет. - Маша демонстративно вдыхала и выдыхала полной грудью, но работало с трудом - ладонь её дрожала.       - Последний раз спрашиваю - хочешь? - я постарался вложить столько уверенности, сколько мог. Девчушка согласно кивнула, выждав паузу.       Я сбросил наши пакеты на асфальт и мягко обхватил её лицо, стремительно целуя. Она тут же ответила, прижимаясь ближе, как цветок, ищущий солнца. Было ровно десять секунд, чтобы я мог одуматься. Они прошли, а мы продолжали целоваться у её подъезда, как какие-то школьники. А, для неё это естественное состояние. Хотя нет, Маша неловко двигалась, и создавалось ощущение, что она никогда так и не делала.       Вот я, конечно, молодец. Ладонь осторожно переместилась на затылок, путаясь среди гладких волос, и я мягко стал направлять её, отчего девушка благодарно улыбнулась. Страсть, которой я не пылал уже очень давно, одним резким наплывом захватила сознание и сердце, разогнала кровь и придала смелости. Я на автомате прижал Машу к двери, придерживая за талию, начал спускаться губами вниз по шее. Она ахала и выгибалась навстречу, и от этого мои собственные руки вдруг задрожали. Невинное дитя всё-таки. Стыдно было бы совратить её у подъезда. А, не дай Боже, кто-то подглядывает из соседей. Я резко остановился, выпрямился сам и, крепко держа её за предплечья, опять спросил предательски хриплым голосом.       - Маша, трезвым сознанием подумай ещё раз, потому что я не могу. - Эмоции переполняли грудную клетку, и очень хотелось выразить их как-то по-особенному: сказать, какая она милая, замечательная и очень умная, как сильно мне нравится. Девушка молча закивала, согласная на всё, что только я мог ей предложить. - Тогда не пойми неправильно, но к тебе или ко мне пойдем? Здесь было бы странненько. - Она неожиданно засмеялась, облегчив мне непростой выбор.       - Не хочу наглеть, Андрей Леонидович, - хихикнула Тихомирова, выбив меня из колеи таким обращением. Заметив ошибку, смешно поджала губы и продолжила. - Андрей?       Кивнул и словно моложе стал. Скажи ещё, пожалуйста. Позови меня так, когда я иду на работу, или выкрикни из зала - будет очаровательно, я уверен. Мне всегда будет двадцать, когда я услышу своё имя.       - Завтра понедельник, - хмыкнул я, целуя её в щеку, - тебе в школу идти, верно?       - Разочек пропущу, не обидятся, - парировала Маша, перебирая мои волосы. - А у вас выходной? - в ответ лишь согласный нечленораздельный звук.       - Если ты не боишься беспорядка, пойдем ко мне? - нетерпеливо ляпнул я.       Прихватив измятые, истоптанные пакеты мы, глупо посмеиваясь, прошли через несколько дворов и оказались у моего дома. Ключ искал я дольше, чем обычно - мешала чужая рука, которую выпускать я не собирался. Маша забавлялась моими потугами открыть дверь левой рукой, но помогать не спешила. Наконец проход в квартиру открылся и я пропустил девушку вперед, мысленно удивляясь, как это так я смог создать такой бардак: бумаги странными узорами лежали на полу, книги раскиданы неподалеку, кружки, конечно немытые, там же. Стукнул бы себя по лбу, да Машина рука опять помешала.       - Тут классно, - был её вердикт, отразившийся в искрящихся глазах, и я выдохнул, подходя ближе. Будто вспомнив, чем мы сейчас займемся, она покраснела, как рак. - Ну то есть круто, да, замечательно.       Поцелуй избавил её от необходимости говорить. Теперь, в закрытом помещении, она будто открыла мне новую свою сторону - смелую, чувственную и чуткую. Прикосновения стали много нежнее, не такими спонтанно-торопливыми, как прежде. Я ловко скинул с неё кофту и маленькими шажками, прерываясь на поцелуи, отвёл в спальню - самую необжитую часть квартиры. Маша, раньше интересовавшаяся элементами интерьера, вдруг неверяще уставилась на кровать за моей спиной.       - Всё нормально? - тревожно спросил я, чувствуя тугой узёл, образовывавшийся в животе.       - Да, да, не волнуйтесь, - натянуто улыбаясь, ответила девушка, протягивая дрожащие руки к верхней пуговице на рубашке. Я аккуратно спрятал её ладони в своих и стал ждать. - Андрей, я в порядке. Просто трудно осознать, что в жизни такое иногда случается. Вроде бы мечта, и я очень счастлива, но я боюсь, что вдруг проснусь, а это всё был мираж. Я знаю, глупо.       - Вовсе нет, - не согласился я и усадил её рядом с собой на край кровати. - Мне тоже порой кажется, будто та жизнь, которую я веду, нереальна. Театр усугубляет, утраивает ощущение фальши, пропитывающей мир. Я понятия не имею, что настоящее, а что нет, но прямо сейчас я вижу тебя и спрашиваю, комфортно ли тебе, стоит ли прекратить? Потому что именно в это мгновение чувствую некую истину - по крайней мере между нами.       Маша удивленно вскинула брови, немного помолчала.       - Я тебя правда очень люблю. - Повернулась. - Понимаешь?       - Мне это дорого, - признался я, приобнимая девушку. - Честно.       - Тогда оставим разговоры, - мягко сказала она и вновь потянулась к пуговицам. - Сделаю какую-нибудь глупость, не позорь меня, скажи.       Улыбка показалась будто бы на самом сердце, нарушив медицинские нормы. Я подождал, пока Маша медленно расстегнула все пуговицы, как осторожно поцеловала ключицу, потом шею, а потом... я уже не смог. Довольно резко поднял её, обнимая. Пальцы легко нашли застежку платья и через мгновения она стояла в одном белье.       Хотя это было мучительно тяжело, я позволил ей поизучать моё тело - боже, как ласково она касалась меня, будто обволакивая теплом. Маша сняла рубашку, потянулась было неловко к брюкам, но теперь я уже мог взять инициативу на себя. Аккуратно положил её на кровать, скинул лишнюю одежду, оставшись в трусах, и навис сверху.       Тихомирова заворожено глядела на меня, словно на идеал, и мне стало на секунду так стыдно, что я не он. Маша приподнялась и страстно впилась мне в губы, зарождая глубинное, сильное желание и убирая сомнения. К её удивлению, застежка на лифчика давно была расстегнута, и теперь предмет улетел куда-то на пол. Она вздрогнула от собственной наготы, но лишь крепче прижалась ко мне, словно стараясь показать своё доверие. Рука осторожно поглаживала грудь, и девушка уже начала постанывать от наслаждения.       Я оставлял короткие поцелуи на её лице, шее, животе, параллельно произнося какие-то глупости. Когда моя вожделение достигло пика и контролировать движения стало совсем трудно, предупредил:       - Сейчас я осторожно кое-что сделаю, а ты мне скажешь, если что-то не так, - как-то полуприказал я и рукой проник под ткань белья.       Маша охнула, но смолчала, лишь изогнувшись. Пальцы аккуратно поглаживали чувствительное место, а член болезненно пульсировал. Нескольких минут хватило, чтобы ей получить первое, неясное удовлетворение. Пока она чуть успокаивалась, я стащил трусы с неё и себя, кинув в другой угол комнаты, и пристроился там же. Тихомирова понимала мои намерения удивительно точно. Сейчас чуть раздвинула ноги и руками стала гладить спину, отчего мурашки, пробежавшие по коже, принесли новое наслаждение.       Натянув презерватив, одним резким движением вошёл в неё, услышав довольно жалобный вскрик.       - Хорошо, хорошо, Машенька, - нежно шептал я, целуя, куда только мог, - потерпи, дорогая.       Она глубоко дышала, когда я делал первые движения, но вскоре освоилась и задвигалась навстречу.       Никогда не испытывал ничего более невероятного, чем этой ночью. Тихомирова довольно улыбалась, когда после всего мы лежали уставшие рядом. Мне даже показалось, что я уснул первым, и во сне видел её и то, как она говорит: "Я люблю тебя".