Чувство

Тонкий росчерк пера соединил последние штрихи витиеватой подписи на пергаменте. Оценив результат, Драко поднялся из-за стола и широким жестом призвал филина. Иссиня-чёрное перо коснулось деревянного подлокотника и мягко опустилось на пол, когда птица взлетела с важной ношей, привязанной к лапке. Такой странный день, пронизанный последними каплями смятения, вдохновением, а потом и приятной лёгкостью принятого, наконец, решения, подходил к концу, лаская глаз тёплыми сочными красками — лишь чуть больше недели прошло с его двадцатого дня рождения. Странный день странного месяца странных лет. И сегодня все стало, наконец, правильно. Драко подошёл к окну, улыбнулся летним ароматам в воздухе и стал наблюдать за пушистой цветущей магнолией, которая уже начала дарить свои лепестки игривому ветру. А потом его улыбка стала ещё шире, когда он представил, что уже через несколько минут адресат получит своё письмо. Наверное, Поттер будет выглядеть совершенно несуразно в немом удивлении. Он скорее всего проверит почту, чтобы не было лишних сюрпризов, а потом, когда увидит адресанта, подозрительно нахмурит брови и сожмёт губы, но любопытство не позволит ему проигнорировать письмо. Он никогда не мог заставить себя пройти мимо загадки. А вот когда Поттер прочтёт первые строки… Драко вдруг стал серьёзным. Он совсем не мог представить, как Поттер будет выглядеть, когда прочитает его послание. Словно проектор в голове перестал показывать картинку. Драко не сомневался в правильности своего поступка — больше нет. И написать было ни капли не сложно — слова сами ложились на пергамент. Но как Поттер отреагирует на его исповедь… Раньше как-то никогда не думалось. Не это было важно, не то, что будет дальше. Важно было сказать. Рассказать. Дать знать о том, что происходило с ним всё это время. Каждый день из тех, что прошли с того страшного 2 мая. Это случилось именно тогда — когда его ладонь сомкнулась на запястье Поттера, а потом он оказался на метле за его сильной, неожиданно мощной и безопасной спиной. Что-то сильное, но маленькое, как снитч, не больше, нет, нет, даже меньше… Чувство размером с жемчужину ледяной русалки толкнуло его в грудь. Сила этого чувства испугала, но слишком быстро менялись события, слишком многое было на уме, слишком опасно было отвлекаться. И Драко забыл бы об этом. Точно забыл бы, если бы эта же сила не толкнула его снова. Когда они с мамой и отцом уходили с поля боя. Это чувство было искренне новым. Оно никогда раньше не тревожило Драко, и понять, как быть с этим, что делать и надо ли, чем ему грозит эта мощь внутри, эта буря, было непросто. С каждым днём в угрюмом доме это чувство росло, его сила увеличивалась, она поглощала всё больше места в груди, и только в день финального суда Драко понял, что это. Благодарность. Она росла и росла в нём по мере осознания прошедших событий, себя в них, мира вокруг… Меняющегося, стремительного, прекрасного и ужасного в этой скорости. В мэноре всё казалось бы стояло на месте, но вне его стен жизнь расцветала. И как бы Драко ни не хотел, он тоже расцветал. Скромно, осторожно, с опаской и трепетом, он расцветал и открывался самому себе. И именно глобальная благодарность была благодатной почвой для этих трансформаций. Она грела его, создавая неведомую ранее магию внутри. Его сердце наполнялось волнением и беспричинной нежностью, но с каждым новым иначе увиденным воспоминанием интенсивность этих чувств создавала неизмеримый поток эмоции, который, казалось, готов был вырваться прямо из горла. И когда этому чувству было дано название, Драко уже не мог бы остановить это. Гарри Поттер вступился за него перед большим судейским жюри. За него и за его мать. В семье Малфоев под благодарностью было принято понимать чувство долга. И Драко слышал миллион раз «Ты должен быть благодарен…» Ему и в голову не приходило, что это нужно чувствовать, что это можно чувствовать. Но когда это чувство настигло его — после Адского пламени, после победы Поттера, после его широкого жеста благочестия и добродетели — Драко испугался. Чувствовать такую мощь в себе страшно. Но очень хочется. И на этих весах соразмерность страха и желания постоянно менялась. Однако два года спустя он пришёл к сегодняшнему дню. Когда стало очевидно, что этот свет, готовый импульсами пробиваться сквозь его хладнокровие, готовый прорывать себе дорогу улыбкой и выдохом облегчения, распирающий, кажется, самую душу, не только грудь и горло, не только сердце и лёгкие, должен быть облачён в слова. Не пустые. Не колкие, как у Снейпа, не вежливо-предупредительные, как у мамы, не сухие, как у отца. Искренние и наполняющие каждую букву своей сокрушительной властью облечь невыразимое в письме. Драко написал, что никогда раньше не знал этого. И не испытывал благодарности ни родителям, ни крёстному, спасшему его от верной гибели от рук Тёмного Лорда, ни к друзьям. Первый, кто вызывал в нём это счастье быть благодарным, был Гарри Поттер. Но когда это чувство коснулось его души впервые, а потом и оформилось во что-то волшебное и невероятное по своему воздействию, он осознал… Столько всего. Свою любовь и уважение к семье, другое, не вымученное и должное, а то, что глубже и чище, своё восхищение преподавателями школы, своё детское и наивное желание быть похожим на Поттера, и своё глубокое почтение перед самим Гарри за то, что он смог. Смог победить. Драко писал и писал, и в каждой строчке выражал своё «спасибо» Победителю. За моменты в школе, которые узнал по-новому, за испытание в мэноре, которое он прошёл лично для себя, за то, каким видел Поттера тогда, и за то, каким увидел его и его поступки сейчас. И в каждой написанной строчке был свет его благодарности, её сила, её трепет и преклонение, её глубокая мудрость и детская чистота. Письмо Драко так и не перечитал. Уже выказанное нетерпеливо впитывалось в пергамент, чтобы быть доставленным адресату, и промедление казалось невозможным. Семь исписанных аккуратной каллиграфией страниц — почему-то свиток показался Драко неуместным — отправились Гарри Поттеру так и не отмеченными последним вниманием. И сейчас Драко испытывал чувство, близкое к левитации. Словно сила его слов была способна поднять его над землёй без палочки и всем известного Левиоса. Его почти медитативное наблюдение за падающими лепестками магнолии прервала тихая поступь. В особняке так никто не ходил. Отец, с трудом привыкающий к домашнему аресту после Азкабана, громко стучал тростью, а мать никогда не игнорировала каблук. Драко развернулся и оказался не готов к гостю. Гарри Поттер стоял в дверях его кабинета, и создавалось впечатление, что он не хочет здесь находиться. Драко смутился, понимая, что такой реакции на своё письмо он не предполагал никогда. Визит? Это ведь… Что-то плохое, верно? — Вечер добрый, Поттер, — протянул Драко, а потом сделал несколько шагов вперёд, не зная, стоит ли протянуть руку. Но Поттер решил сам — шагнул навстречу и сам протянул ладонь для рукопожатия. — Скорее уж, доброй ночи. Я… Не сразу понял, что уже так поздно… — он коротко сжал кисть Драко в своей, глядя за его плечо, где в открытом окне очевидно клубились сумерки. — Это не страшно, я не слишком жалую сон в последние пару лет. Драко впервые видел Поттера так близко после судов. Он был затворником, да и сам Поттер не слишком часто появлялся в свете. Однако аврорский мундир и яркие эполеты говорили сами за себя — времени отдыхать, видимо, было немного даже у Победителя. — Ты… — Выпьешь? — они заговорили хором, и Поттер улыбнулся. А потом расслабленно выдохнул, опустил плечи и кивнул. В тишине летней ночи они вполне мирно расселись по креслам, и первые несколько глотков оказались очень кстати. Но Поттер всё же имел свою цель, а потому решился наконец её озвучить. — Это было неожиданно — твоё письмо, и я, — он как-то замялся, смутился, закусил губу, но продолжил, — и мне нужно понять кое-что. А поскольку я в намёках и интригах не силён, я спрошу прямо, как понял, как есть, а ты мне прямо ответишь. Твоё письмо было… Оно такой эффект имеет… — Поттер положил руку на грудь, и Драко понял, что оно у него с собой в нагрудном кармане под мундиром. — Когда я читал его… В общем! — Поттер остановил твёрдый взгляд на глазах Драко, но тот не дал ему продолжить этот поток. — Я отвечу на любой твой вопрос прямо и честно, Поттер, только если ты мне его задашь… Пока я не услышал ни одного. — Тебе нужен вопрос? У меня есть вопрос. Десятки, если честно, но главный вот какой: ты так признался мне в любви? Потому что другого объяснения этим ощущениям у меня нет! — почти в истерике выдавил из себя наконец вопрос Поттер и тут же запнулся, увидев реакцию Драко на него. Потому что тот был испуган. Драко не раз представал перед Поттером в таких чувствах. Один Запретный лес чего стоил. Однако именно такого страха ни один из них ещё не видел. Драко даже отвёл глаза от огромного зеркала над комодом, потому что видеть себя таким было больно. Но, привыкнув не врать себе за эти два года, он смело погрузился в свои эмоции, ища тот ответ, которого ждал от него Поттер в соседнем кресле. Могло ли его письмо говорить о подобном? Драко силился вспомнить строчки, которые так долго и внимательно выводил на пергаменте, и не мог понять, мог ли он неправильно себя изъяснить? Мог ли ошибиться в формулировках, чтобы создать такое впечатление? И Поттер, видя его замешательство, тут же изъял письмо из-под мундира, снова перечитывая. Хотя успел прочитать его раз пять — не меньше, пока решался на этот визит. Драко протянул руку в немой просьбе, и Поттер передал ему чуть смятые страницы. И читая свою оду благодарности герою, Драко не мог не признать его правоту. Потому что написанное кричало не только обо всех «спасибо», что щедро рассыпал по пергаменту автор. Глубже, меж строчек, читалось именно оно — признание. Стремление к узнаванию, сближению, возможно, обладанию хоть толикой внимания и тепла Героя, который скупо одаривает ими лишь особый круг. Драко поднял глаза и сделал то, что и обещал. — Я этого так не планировал, и не думал, что вкладывал в эти строки не только очевидную благодарность. Однако каждое слово искренне и от самого сердца. Поэтому выходит, что так и есть. Только я понял это буквально несколько минут назад. Это не было моим намерением, и знай я эту правду о себе, был бы внимательнее в выборе слов и сюжетов. Это не обязывает тебя… — Заткнись, Малфой, — тихонько перебил его Поттер, потирая складочку между бровей, и Драко замолчал. — Мы ведь поубиваем друг друга… Мы губительны друг для друга по мнению одной очень умной ведьмы. Не понимая смысла сказанного, Драко сохранял тишину, всё ещё переваривая происходящее — слишком внезапным оказалось это осознание — даже когда Поттер поднялся из кресла. Пройдя до дверей, он вдруг остановился и вернулся. Положил ладонь на напряжённую кисть Драко и легко провёл большим пальцем по чуть холодной коже. — Я приду завтра, Малфой, и мы поговорим. Тебе тоже, видимо, нужно время. А потом он забрал своё письмо из крепко сжатых пальцев автора и ушёл, оставляя после себя особенно яркий всполох благодарности в душе Драко, разлившийся улыбкой и пока незнакомым трепетом прямо в центре груди. Этот всполох очень скоро перерос в намерение доказать, что Гермиона Грейнджер не всегда права, пусть и стала лучшей ученицей их выпуска.