Коленно-локтевой шанс

— О, да ты расстарался, — я в предвкушении оглядываю разложенные на траве блюда с варёным мясом, жареной рыбой и спелыми ягодами йово, настолько набухшими от сока, что кажется вот-вот лопнут. Рот немедленно наполняется слюной, а живот призывно урчит, хотя меньше часа назад я полакомилась изумительным рагу из мяса стурмбиста, что заботливо приготовила мама. Впрочем, ничего удивительного в моём чрезмерном аппетите нет — в конце концов, теперь мне приходится есть за двоих, пускай порой меня и тяготит тот факт, что за один день я могу съесть столько, сколько съедает будущий папа за несколько. Тарсем улыбается краешками губ — почти незаметно, вложив в этот краткий миг столько нежности, что к щекам предательски приливает краска, будто бы мы и не находимся в статусе супругов уже больше года. Казалось бы, я уже давно должна привыкнуть, но нет — стабильно плавлюсь, подобно глине в огне всякий раз, стоит мужу сделать что-то настолько же очаровательное. — Я ведь обещал тебе — как там говорят люди? — светский стол, — я почти уверена, что Норм говорил как-то по-другому, но поправлять Тарсема нет никакого желания. Особенно после того, как он кладёт свою широкую ладонь на выпирающий живот, согревая и успокаивая, хотя никакой опасности и не предвидится. Тарсему просто нравится касаться меня здесь, ощущая через незначительную преграду нашего малыша, который на неделе впервые толкнулся, заставив меня от неожиданности согнуться в три погибели. Бывший начеку муж, старающийся не оставлять меня надолго одну с самого начала беременности, быстро подхватил меня на руки и уже собирался мчаться к тсахик, если бы в ту же минуту сам не почувствовал, как в ладонь ему упёрлась крошечная пяточка. В тот день мне удалось лицезреть, как с поразительной скоростью невиданный ранее испуг на лице Тарсема сменился радостью, сравнимой, разве что, с той, которую он испытал от новости об ожидающемся прибавлении в нашем небольшом, пока что, семействе. Я накрываю ладонь бывшего вождя своей и приглушённо хмыкаю, в который раз отмечая разницу в размерах наших рук. Если бы Тарсем хотел, он бы без труда накрыл своей лапищей мне всё лицо, но к чести муженька, такие трюки он, суди по всему, даже и не думал проворачивать, пускай и из чистого любопытства или в качестве шутки. Порой у меня вообще создаётся впечатление, что Тарсем боится лишний раз прикоснуться ко мне так, словно это может вызвать хотя бы подобие дискомфорта. Даже до беременности он не позволял себе перейти ту грань, которую сам же для себя и установил, пускай порой я совсем и не возражала, действуй супруг чуть жёстче (проклятые видео со шлепками никак не лезли из головы!). Один-единственный разговор на эту тему так ни к чему и не привёл: Тарсем категорически отказался вестись на мои игривые провокации, вместо этого начав коситься в сторону людей с приличной долей недовольства, очевидно, сочтя их извращенцами, пытающимися погрузить в свою пучину разврата его невинную жёнушку. Трижды ха-ха-ха. Впрочем, сегодняшний вечер обещал быть особенным. У нас, На’ви, никогда не существовало такого понятия, как «свидание», но человеческие учёные активно использовали его в своей речи; особенно часто это самое «свидание» проскальзывало при разговорах парочек, и, как сами понимаете, такая любопытная особа, как я, просто не могла не выведать, что же это таинственное слово такое, от которого на губах людей сама собой расцветает улыбка. Для меня до сих пор загадка, как одно и то же слово означает и призыв к трапезе, и совместное времяпрепровождение — обязательно в романтическом ключе, — но сама концепция мне жутко понравилась, и я мимоходом обмолвилась перед Тарсемом, что была бы до безумия счастлива, устрой он нечто подобное для меня. А Тарсем что? Тарсем — хороший муж, готовый выполнить любой каприз своей ненаглядной супруги, так что сейчас мы наслаждаемся обществом друг друга, умостившись под широким деревом неподалёку от веющего ненавязчивой прохладой озера, и вкушаем дары природы. — По-моему, скоро я раздамся вширь, как шарик, — с лёгким недовольством оглядываю заметно округлившиеся бёдра, прежде чем потянуться за очередным кусочком мяса. — То есть, ещё больше, чем я есть. Ты ведь будешь продолжать меня любить? — О, Эйва, Рани, я буду любить тебя, даже если ты вдруг превратишься в шестинога! — Да что ты говоришь? — я выразительно качаю в воздухе ломтиком, который ещё несколько недель назад радостно рассекал просторы лесов. — Вот в такого вот? — Можешь не переживать насчёт того, что столкнёшься с охотниками, — Тарсем ловко выхватывает мясо из моих рук и отправляет себе в рот, показательно клацнув зубами. — Я построю для тебя специальный загон и буду охранять день и ночь от любых посягательств. — Да, и родится у меня не то На’ви, не то какой-то диковинный зверь, — хрюкаю я и, с молчаливого приглашения бывшего вождя, переползаю поближе к супругу. Разворачиваюсь к нему спиной, удобно устроившись между расставленных коленей, и со вздохом облегчения опираюсь на массивную грудь, когда под животом меня обхватывают родные руки, забирая часть той тяжести, что давит на мой бедный позвоночник. Мо’ат предсказала, что наш малыш появится на свет довольно крупным. Впрочем, прийти к подобному выводу было несложно — достаточно только взглянуть на мой раздувшийся живот, словно я вынашиваю не одного ребёнка, а троих за раз. Благо, что такая ноша может свалиться лишь на плечи человеческих женщин, а ведь некоторые из них рожают четверых, пятерых и даже девятерых детей! Последний случай, правда, большая редкость, но всё же — куда смотрит их богиня, что заставляет бедных девушек так страдать? Ах, да. Люди же убили свою Мать. Я ёрзаю на месте, ворочаюсь, пытаясь в столь мирный момент отогнать дурные мысли, но уже слишком поздно — точно зловредные червяки они закопошились, придя в движение, принявшись настойчиво прорывать ходы в расслабившееся сознание. Вспоминать о плохом не хочется. Не хочется даже думать, что сейчас мы могли бы не упиваться спокойствием, а воевать, теряя друзей и близких в кровавой бойне, или того хуже — потерять друг друга, а, может, и погибнуть самим. — Рани, — Тарсем притискивает меня ближе, так, что стук сердца затмевает собой шёпот леса, — прошу, хоть ненадолго, отпусти все свои заботы. Не думай ни о чём, что заставляет тебя терзаться. Просто закрой глаза и наслаждайся моментом. Тихо хмыкаю, откидываясь мужу на плечо. Если бы очистить разум было так просто, как он говорит, прошлое бы утекало сквозь пальцы как вода, а настоящее рассыпалось бесконечными крупицами песка, играя с которыми, ветер бы вырисовывал неясные очертания будущего. Забавно и одновременно пугающе. Странно. И всё же я следую совету Тарсема, хотя смогла бы додуматься до аналогичных действий и без слов супруга. Прикрываю глаза. Вслушиваюсь. Послушно внимаю шелесту листьев, что колышет лёгкий ветерок, проходясь едва ощутимыми касаниями по коже. Неподалёку раздаётся всплеск воды, но Тарсем сохраняет спокойствие, а потому я даже не вздрагиваю, чувствуя себя в полной безопасности в его руках. Вскрикивает птица. Над ухом, монотонно жужжа, проносится жук. На мгновение — на одну лишь секунду — мне кажется, что небесную вышину пронзает знакомый стрекот, но очень быстро я понимаю, что обозналась. Сейчас Зои должна находиться за многие километры от дома, пока её всадник с отцом и братом ведут переговоры с соседними кланами. — Ты по-прежнему напряжена, — спокойный, как гладь озера, голос бывшего вождя ласкает мой слух, пока пальцы успокаивающе сцепляются в замок на животе. Ответом ему служит моё многозначительное мычание. В самом деле, не говорить же мне Тарсему, что тревога, вызванная воспоминаниями о войне, отошла на второй план, освобождая место для тому, кому там, по сути, делать нечего. Однако же я размышляю, и продолжаю размышлять даже после того, как в висках начинает отдавать тупой болью — верный признак переутомления, преследующий меня с тех пор, как я перестала нормально высыпаться из-за одного неугомонного На’ви, что ещё не успел появиться на свет, а уже во всю бросается в бой, по неведомой причине становясь особенно активным с наступлением сумерек. Моя беременность не была спонтанной, пускай в нашу первую с Тарсемом ночь после установления связи никому из нас и в голову не пришло заморачиваться на тему защиты. Слишком уж мы оказались поглощены любовью и нежностью, упивались страстью и лаской, чтобы задумываться о столь прозаичных вещах. На утро, правда, когда наваждение, вызванное тсахейлу, схлынуло, оставив после себя лишь чувство неземного удовлетворения, между мной и теперь уже супругом состоялся важный разговор, суть которого получится описать в трёх словах: повременить с детьми. Разумеется, отказываться от радости стать матерью насовсем я не планировала — при таком-то партнёре, как Тарсем, подобный поворот развития невозможен в принципе, — но всё же хотелось ещё немного пожить для себя, насладиться временем, когда мы будем предоставлены лишь друг другу. Излишне долго я пыталась понять, что именно хочу от этой жизни, и с кем хочу пройти этот извилистый путь, чтобы так быстро отказаться от момента полного единения. Тарсем не стал осуждать меня или пытаться переубедить, даже не задействовал свой авторитет, которым так легко давит на юных охотников. Я знала, что он в любом случае поддержит мой выбор — может не примет до конца, но уж точно не постарается прогнуть под себя. И всё-таки, в глубине души, был этот страх, что бывший вождь разочаруется, а наши едва сформировавшиеся отношения как супругов дадут первую трещину. Уж слишком много мне пришлось обжигаться ранее из-за доверия: порой неоправданного, порой чрезмерного. Я совру, если скажу, что решение оставить Ло’ака позади далось мне просто. Отнюдь. Первая любовь — самая искренняя и чистая — никогда не проходит просто так, а в том, что мои чувства к юноше были любовью и ничем иным, я уже давно не сомневалась. Просто потому, что не может сердце болеть столь нестерпимо лишь при мысли о конкретном На’ви в объятиях другой, и не может гореть оно подобно пожару, окутывая собой всё тело, когда он находится поблизости, обнимает тебя, держит за руку, шепчет что-то на ушко… Однако же я слишком устала. Сейчас, по прошествии столько времени, я осознаю, что лишь оттягивала неизбежное. Пускай образ Ло’ака никогда не был идеален в моих глазах — разве что капельку, в самом начале, — я не могла представить никого другого на месте моего спутника. Знаю-знаю, у каждой девчонки в жизни случался такой период, когда она на многие годы вперёд распланировала будущее с тем единственным, кто прочно засел в душе, и иногда эти потаённые мечты имеют свойство сбываться, однако в случае со мной такого не произошло. Несколько месяцев к ряду я была счастливее всех на планете, нет, даже не так — во всём мире. Чувства, которым наконец волю, оказались взаимными — чего можно ещё желать? Разве что того, чтобы из простых возлюбленных, вынужденных прятаться по кустам от бдительного ока моего отца, стать кем-то большим. Единым целым, получившим благословление Эйвы. Однако же я не торопилась. Понимала — прошло слишком мало времени, чтобы свободолюбивый Ло’ак решился на столь серьёзный шаг, а потому терпеливо ждала. Совершенно зря, как оказалось впоследствии. — Как ты считаешь, следует ли нам ждать девочку или мальчика? — Тарсем склоняется ближе, устроив острый подбородок на моём плече, и я слегка дёргаю им, избавляясь от незначительного дискомфорта. Мы успели обсудить этот вопрос уже миллион раз, так что я без труда понимаю — муж специально пытается отвлечь меня от неприятных мыслей, прекрасно улавливая моё настроение. Это… приятно. — Все говорят, что это будет мальчик, но я безумно хочу маленькую, красивую девочку, совсем как её мама, — Тарсем давит ухмылку и переубеждать меня в собственной неотразимости явно не собирается. И правильно делает. — Но вот характер пусть лучше унаследует твой. — А что так, любимая? — длинные пальцы с мозолистыми подушечками, день за днём натягивающие тетиву лука, ласково щекочут меня возле пупка. Этого недостаточно, чтобы я начала извиваться в приступе неконтролируемого смеха, пытаясь вырваться из объятий мужа, но несколько смешков всё же слетают с моих губ. — Неужели признаешь, что с твоим темпераментом нашему ребёнку придётся тяжко? — Эй-эй, вот только не нужно спускать всех змееволков на мой характер! Я честная, справедливая, отзывчивая, добросердечная… Погоди, ты что, смеёшься? — Я? Отнюдь! — уверяет меня бывший вождь, но сотрясающиеся в приступе беззвучного хохота плечи говорят об обратном. Впрочем, Тарсем настолько быстро берёт себя в руки, что предъявить ему оказывается нечего — попробуй, докажи, что этот вечно собранный, держащий свои эмоции под контролем воин только что бесстыже угорал над своей женой. — Наоборот, из-за этих качеств я когда-то и влюбился в тебя. Особенно за последнее. Воистину, в Оматикайя ходят легенды о твоём благодушии и сердечности… Извернувшись, я щипаю супруга за бедро и, пожалуй, вкладываю в это действие куда больше силы, чем планировала — иначе бы Тарсем вряд ли издал звук, настолько напоминающий приглушённый писк и шипение одновременно. Впрочем, угрызения совести меня не мучают совершенно, и не напоминают о себе даже после того, как, схватив с тарелки особо крупную личинку, тейлу я запихиваю её в рот обалдевшему от подобного поворота супруга. Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами, взирающую на него с улыбкой полной превосходства, и не может сделать ничего, кроме как неспеша прожёвывать мясистое тельце. Даже удивительно, что Тарсем за всё это время так и не привык к моим выходкам. Или, возможно, скорее отвык, ведь с самого начала беременности я резко поуспокоилась, полностью поглощённая новыми заботами? Ну, в таком случае, пусть привыкает заново! — Неужели ты позабыл, что ни в коем случае нельзя расслабляться рядом с врагом? — окидываю я бывшего вождя хитрым взглядом. Тарсему требуется около минуты на то, чтобы как следует прожевать тейлу, прежде чем он отвечает. — Я полагал, что с кем с кем, а уж рядом с женой точно могу отдохнуть. Выходит, я был неправ? — Ну почему же, прав, — склоняю голову набок, беззащитно открывая шею. Прекрасно знаю, какое воздействие оказывает на Тарсема этот незатейливый жест, но не подаю и вида, будто что-то задумала: просто как ни в чём не бывало рисую пальчиком на его груди невидимые узоры, разумеется, совершенно случайно задевая сосок. — Однако не стоит забывать, что в каждой женщине дремлет настоящий хищник, которого точно лучше не будить, а проснуться он может от любого, даже, казалось бы, самого безобидного высказывания. — Обязательно запомню, — супруг берёт с тарелки ягоду, ласково поднося к моим губам, и, даже не надкусывая, я чувствую сладость мякоти. — А теперь позволь мне накормить разбуянившуюся хищницу, пока она не решила вместо рыбы и фруктов распробовать меня. В этот миг лучи заходящего солнца падают на лицо Тарсема, мягко скользя огненными переливами по точёному профилю, очерчивая скулы и пухлые губы, на которых невозможно не задержать взгляд, однако останавливаться на них одних я не собираюсь: неуклонно следую дальше, в который раз прикипев взором к мощной шее — на ней всегда набухает вена, когда бывший вождь напряжён или зол, но мне тяжело отказать себе в удовольствии нащупать её губами, провести языком и, напоследок, слабо прикусить, ощущая прокатывающуюся по телу мужа сладкую дрожь. Позже. Ещё всё успеется. Грудная клетка призывно вздымается, стоит мне проявить интерес и к ней, а точёный пресс — о, Эйва, благослови эти шесть кубиков! — выглядит уж слишком соблазнительно, чтобы я просто проигнорировала его. Да это же преступление, не иначе! — Рани, съешь уже ягодку, — а? Что? Какая ягодка? — В противном случает, ты точно сожрёшь меня живьём. В голосе Тарсема явственно слышится улыбка, а глаза, эти два глубоких золотых озера, смотрят ласково-ласково, гладя даже без касания. Он слишком наблюдателен, чтобы не понять, почему я так надолго зависла, но вместе с тем достаточно тактичен, чтобы не акцентировать внимание на моём активном слюноотделении. Зачем, если нам обоим прекрасно известно, что время от времени Тарсем точно так же пожирает меня глазами: осторожно, почти незаметно для окружающих, при этом выстраивая вокруг меня подобие барьера, точно заявляя всему миру, кому я принадлежу. И я всегда чувствую, если со спины накатывает трепетное тепло, и откровенно наслаждаюсь столь непривычным для супруга проявлением собственничества — лишним доказательством того, что мы не так уж и отличаемся. Однако конкретно в данную минуту заявить о своих правах собираюсь только я, и великолепный мужчина передо мной позволяет себе пропустить прерывистый вздох, когда вместе со столь любезно предложенной мне ягодой в моём рту оказывается ещё и его палец. — Милая, — Тарсем сидит, не шелохнувшись, и только его взгляд, медленно затягивающийся знакомой томной поволокой, выдаёт истинное настроение бывшего вождя, стоит мне легонько прикусить фалангу, — что ты делаешь? «А то ты, блин, не догадываешься!» — с трудом сдерживаюсь от того, чтобы не закатить глаза, и принимаюсь посасывать палец, самозабвенно водя по нему языком, словно это и не палец вовсе, а куда более занятная часть мужа. Стыдно признаться, но я оказываюсь рада и подобному времяпровождению. С тех самых пор, как стало известно о моём интересном положении, наша интимная жизнь практически сошла на нет. Хотя, почему практически? Она и сошла, ибо совсем невинных ласк перед сном, в которых Тарсем порой даже свои руки не задействует, не говоря уже обо всём остальном, мне явно недостаточно. — Я беспокоюсь о нашем ребёнке, — мягко, но настойчиво отверг супруг мои притязания на его тело, едва живот стал более заметен. Даром, что и тсахик, и человеческие учёные о один голос утверждали, будто секс на протяжении беременности не только не вредит плоду (если только не заниматься экстремальными способами извращений, разумеется), но и благоприятно влияет на здоровье матери, то бишь меня. И если недоверие к людям я ещё могу понять, то вот почему он отказывался прислушиваться к словам Мо’ат для меня та ещё загадка. Пожалуй, не стоит говорить, что меня единоличное решение Тарсема о воздержании вывело из себя. Нет, я не закатывала истерик — хотя, признаться честно, порой и испытывала жгучее желание накричать на через чур заботливого мужа и что-нибудь сломать, — но какое-то время дулась, да, потому что считала крайне несправедливым тот факт, что меня на долгие месяцы отлучили от персонального источника удовольствия, точно нашкодившего ребёнка лишили сладкого. Тарсем не был бы собой, не попытайся он сгладить углы. Отсутствие интима он пытался компенсировать долгими объятиями и тягучими, наполненными любовью поцелуями, которые я, само собой, обожала, однако проблема состояла в том, что подобные ласки ни к чему не приводили, а лишь сильнее раззадоривали моё ставшим невероятно чувствительным тело. А, не получав желаемого, я расстраивалась и бесилась ещё сильнее. Вдобавок к своим «обжимашкам-недавашкам» бывший вождь стал с завидной регулярностью преподносить мне маленькие подарки, будь то гребень или браслет, и в каждом изделии легко угадывался персональный стиль Ми’иру: очевидно, каким бы умелым оружейником или мастером по изготовлению сетей Тарсем не являлся, такая кропотливая работа, как создание украшений, была ему не по зубам. Разумеется, с супругом я своими наблюдениями не делилась, и с искренней благодарностью принимала каждый подарок, хотя порой и ловила себя на мысли, что с радостью променяла бы всю эту горку скопившихся побрякушек на один раунд качественного секса. Помимо этого, иногда, когда у Тарсема появлялось достаточно свободного времени и возникал излишне романтичный настрой (или же я недвусмысленно намекала ему, что хочу чего-нибудь этакого возвышенного), он организовывал вечерние прогулки с налётом чувственности, во время которых обхаживал меня чуть ли не больше, чем в обычной жизни — то есть сверх всякой меры. И я совру, если скажу, что подобные порывы не были мне до смерти приятны. «Пускай уж лелеет до изнеможения, раз близости мне не дождаться», — так рассуждала я, великодушно позволяя мужу обращаться со мной, как с хрупким сосудом, и всячески демонстрируя, как мне нравится его забота. Однако сегодня ограничиваться простыми посиделками я не намеревалась. У меня просто не осталось сил терпеть. Ещё и Ми’иру со своим ухажёром, как назло, решили заняться непотребствами прямо в кустах, неподалёку от моего излюбленного места спокойствия и умиротворения. При этом, я не знаю, что злит меня больше: тот факт, что любовнички, игнорируя всё и вся, предались любовным утехам, пока я, разморенная припекающим солнышком, прикорнула на часок, или то, что у младшей сестры интимная жизнь неожиданно оказалась куда разнообразнее моей. Где справедливость, скажите мне? Давно пора её восстановить! Мои ресницы трепещут, когда я слегка приоткрываю рот, будто собираюсь отпустить палец Тарсема, но на деле лишь вытягиваю язык на всю длину — развратно, пошло, вульгарно, ну и пусть! — давая супругу возможность по достоинству оценить то, от чего он по собственной глупости отказывался всё это время. Реакция не заставляет себя ждать, однако выходит совсем не той, на которую я рассчитывала. Разумеется, полагать, что бывший вождь вдруг изменит своим принципам, соблазнившись моим представлением, и сразу же даст мне то, чего я так сильно жажду, было бы верхом инфантилизма, но всё-таки хоть какую-то заинтересованность он был просто обязан проявить! Я даже успела уловить, как дрогнул его кадык, когда Тарсем сглотнул слюну, не отрывая взгляда от моего языка — верный признак того, что самоконтроль потихоньку даёт заднюю, — и что в итоге? Муженёк только заправил выбившуюся косичку мне за ухо, не преминув скользнуть внутренней стороной ладони по щеке, но стоило мне разомлеть от этой незатейливой ласки и прильнуть ближе, выискивая больше нежных прикосновений, как он ловко высвободил палец из плена губ и сел прямо, скрестив ноги и сложив руки на груди. — Я знаю, чего ты добиваешься, Рани, — голос по-прежнему мягкий, но настойчивый, не терпящий возражений. — И мой ответ всё такой же: нет. — Да в чём дело-то?! — пелену возбуждения смывает прочь волной обиды и непонимания; чувство такое, будто мне залепили оплеуху, но пульсирующий след остался не на щеке, а где-то в глубине груди, и от этого, как ни странно, больнее вдвойне. — Сколько времени ты твердишь одно и то же, как заведённый? Кто дал тебе право решать, что будет лучше для нас, не спросив моего мнения? — Я всегда спрашиваю твоё мнение, и ты это прекрасно знаешь, — Тарсем тянет ко мне руку, которую я отбиваю, а затем отворачиваюсь, не видя, как лицо мужа принимает страдальческое выражение. — Ну зачем ты себя так ведёшь… — Как, танатор тебя задери?! Пытаюсь добиться твоего внимания и ласки? Хочу получить больше, чем просто целомудренные поцелуи? Хочу тебя, в конце концов, целиком и полностью? Это, по-твоему, недостойное поведение? Ответь мне, Тарсем! Но он молчит, буравя меня непроницаемым взглядом, и тогда я решаю: да пошло оно всё! Сходили, блядь, на свидание! Уже хочу подняться, и пусть бывший вождь в одиночку наслаждается закатом, пусть сам обожрётся всей приготовленной едой, да пусть хоть утопится в озере — мне плевать! — но меня перехватывают за запястье, тянут вперёд, и вот я вновь оказываюсь в крепких объятиях, а горячее дыхание супруга опаляет затылок. Но сейчас всё по-другому: объятия — всё равно что тюрьма, ласкающие волосы вздохи — не более чем насмешка. — Отпусти! Отпусти меня, живо! Я пытаюсь вырваться, мельтешу ногами по траве, взбивая ту ещё и хвостом, а кулаки беспомощно бьются о мускулистую грудь. Видит Эйва, я бы сумела сделать так, чтобы Тарсем стал избитым как никогда, но сейчас ребёнок забирает все силы. Хоть не дебоширит, и на том спасибо. — Зачем ты так со мной? — бессильно шепчу я, оставив тщетные попытки, а к горлу уже подступают слёзы. — Я же люблю тебя… — И я люблю тебя, Рани, — его ладонь скользит к животу, надавив на то место, которое так понравилось пинать нашему малышу. — Вас. Люблю больше всего на свете, даже больше Великой Матери. Разве ты в этом сомневаешься? Хочется сказать, что, конечно, я нисколько в этом не сомневаюсь, ведь он столько раз доказывал искренность своих чувств, что звёзд на небе не хватит, но слова застревают в горле и не находят выхода. Я вновь ощущаю себя маленькой девочкой, которую приходится без конца успокаивать, и будто бы возвращаюсь в те пасмурные, как грозовое небо, дни моей жизни, когда в отчаянной попытке удержать Ло’ака я потеряла почти всех. Боль от разочарования, одиночества и, прежде всего, разбитого сердца преследовала меня так долго, словно никогда не собиралась заканчиваться, и единственное, что я хотела — свернуться калачиком где-нибудь под деревом, отгородиться от всего мира, жестокого и безжалостного, и просто заснуть сном безмятежным и спокойным, чтобы тот забрал все горести и тревоги. И не проснуться уже никогда. И вот сейчас я на краткий миг пожелала того же самого, но меня сразу захлестнул стыд: как я могу даже помыслить о подобном, когда подле меня находится любящий муж, вокруг — семья и друзья, а под сердцем — долгожданный ребёнок, который должен гордится своей матерью, а не стесняться её слабости. Я тяжело вздыхаю, оглядывая сиротливо брошенные остатки нашего романтического ужина. Часть мы, верно, заберём с собой — нельзя же, чтобы всё это добро пропало, — но что-то можно и оставить местным обитателям, так сказать плата за ту нелицеприятную сцену, свидетелями которой они наверняка стали. — Пойдём домой, — предлагаю я, отстраняясь от Тарсема и считая, что вот теперь он точно не станет меня удерживать, но неожиданный поцелуй в висок заставляет меня оцепенеть. Он прижимается к нему губами на какие-то жалкие несколько секунд, но этого оказывается более чем достаточно, чтобы по телу прокатилась сладкая дрожь. Мне отлично известно, предвестницей чего она является, но, что важнее — Тарсем об этом тоже хорошо знает, а не почувствовать, как моя кожа покрылась мурашками, он просто не мог. И всё равно не останавливается. Муж приподнимает меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза — глубокие и необъятные, как сама бездна, — а затем касается своими губами моих, и тело само подаётся вперёд, хотя я даже не успеваю как следует обдумать это действие. В голове — сплошная пелена, и одна часть меня хочет разогнать её, избавиться от этого наваждения, но другая лишь ратует за то, чтобы та расползалась сильнее, охватила меня всю и не отпускала. Слишком хорошо. Слишком правильно. Язык Тарсема тычется мне в уголок рта, с нажимом проводит по всей линии губ, и я раскрываюсь ему навстречу. Беззащитно стону, как только он углубляет поцелуй, и льну ближе. Вся злость на бывшего вождя улетучивается, будто её и не было, чего нельзя сказать о сокровенном месте между ног — там всё было неспокойно с того самого момента, как я принялась за провокационные игры с пальцем Тарсема (хотя, возможно, ещё раньше), а теперь возбуждение плотно засело внизу живота, посылая волны нестерпимого жара, и я понимаю — больше не стерплю. Тарсем сам виноват, что раззадорил меня вопреки собственным словам — так пусть теперь получает сполна. Немедля более, я надавливаю супругу на плечи, и тот, застланный врасплох, легко откидывается на спину, а подняться уже не может: я седлаю его бёдра прежде, чем он успевает сделать хоть что-то, и Тарсему только и остаётся, что взирать на меня снизу вверх, как загнанному в ловушку зверю. Впрочем, сравнение это довольно точное, если не являет собой саму суть того, как сейчас чувствует себя муженёк. — Рани, ты… — Прошу, Тарсем, — одним лёгким движением я освобождаю себя от нагрудного украшения под отчаянное мычание, а после беру ладонь бывшего вождя и кладу ту на полушарие. Внутри всё ликует, когда его пальцы сами сдавливают грудь, и я выгибаю спину от прошившей меня волны жгучего удовольствия. — Ты же сам хочешь. И это даже не вопрос, потому что красноречивый бугор, упирающийся мне между ягодиц, просто кричит о его желании. А он всё равно пытается увернуться, недотрога мой. Я виляю задницей, трусь о стояк супруга, и Тарсем сжимает грудь сильнее, пока пальцы другой руки впиваются мне в бедро. — Рани, — беспорядочно шепчет бывший вождь; дыхание сбито, грудь ходит ходуном, взгляд поплывший. — Рани, я прошу тебя, не надо… — Обещаю, мы ничего такого, — борюсь с желанием наклониться и сорвать с блестящих, как спелые плоды, губ Тарсема поцелуй, потому что в этом случае он может попытаться увлечь меня, и тогда всё снова пойдёт прахом. — Мы можем сделать это без проникновения. «Ну же, соглашайся!» — думаю я, а сама уже скольжу ладонями ниже, по рельефному прессу, от чего муж дёргается, словно от удара тока, но молчит, и безмолвствует ровно до тех пор, пока я не поддеваю его набедренную повязку пальцем. — Тебе же будет тяжело… — Вовсе нет, — и в подтверждение своих слов легко (слишком легко) освобождаю Тарсема от исподнего, а потом приспускаю собственную повязку. Промежность сразу же обдаёт лёгким ветерком, и я, недолго думая, проезжаюсь половыми губами по налитому кровью члену, чувствуя каждую венку даже без полного проникновения. И пускай я бы отдала многое, чтобы сейчас Тарсем вошёл в меня, я слишком дорожу его доверием, чтобы так просто всё похерить. Как там говорила мама? Научись довольствоваться малым? Что же, я учусь очень усердно-о-ох! Тарсем закусывает нижнюю губу так, что выступает кровь. Рука с груди перетекает на щёку, и я лащусь к ней, точно Земная кошка, зная, что на этот раз он не отступит. — Не сдерживайся, — шепчу я и целую кисть мужа. — Я хочу слышать твои стоны. — Только, — бывший вождь пропускает воздух сквозь плотно стиснутые зубы, — только если ты со мной… Я улыбаюсь — мягко, нежно, — и два голоса в унисон заполняют собой всё вокруг, прежде чем перед глазами взрываются мириады звёзд, и всё в один миг перестаёт иметь значение. Есть только он. Есть только мы.

***

Он должен был уйти, как только заслышал голоса и понял, кому они принадлежат. Нет, он должен был отступить ещё раньше, когда год назад Хайрани окончательно определила свою судьбу, сделав свой выбор. Не в пользу него. Наверное, это было очевидно. С одной стороны — опытный воин, бывший вождь, как никак, и просто достойный На’ви, окутавший заботой и поддержкой в миг печали, в то время как с другой — он, Ло’ак, самолично толкнувший Хайрани в эту пропасть боли и отчаяния, сумевший за какие-то считанные дни разрушить ту незримую связь, что едва успела сформироваться. Юноша не сомневался — сумей он тогда сохранить чистый разум, не пойдя на поводу у одних лишь жгучих эмоций, их маленький росточек счастье непременно вырос бы до размеров могучего дерева. Но он уничтожил всё сам, и дороги назад было уже не найти. Зачем он, крадучись, пробирался сквозь густую растительность, прекрасно зная, какую картину застанет, Ло’ак объяснить не смог бы, даже приставь ему дуло к виску. В одном юноша был уверен наверняка: то, что он увидит, кривым ножом пройдётся по сердцу, разбередив рубец, что зажил только с виду, а на деле кровоточил всякий раз, стоило Хайрани — уже не его Рани, нет — попасться ему на глаза в компании мужа. Ло’ак не имел никакого права ненавидеть Тарсема, и всё же заглушить яростное пламя негодования, что пожирало его, точно паразит, младший сын Джейка не мог. У него хватало мозгов и самоконтроля — порой весьма хлипкого, откровенно говоря, — чтобы не показывать бывшему вождю свою неприязнь напрямую, но тот был далеко не дураком и отлично понимал, какие чувства Ло’ак испытывает к нему на самом деле. Впрочем, на редкие вспышки агрессии или куда более частые скрытые проявления враждебности Тарсем никак не реагировал, и юноше всё чаще казалось, что дело здесь не только в природном хладнокровии. Воин вышел из этой схватки победителем, забрав самый ценный приз, и ему было просто незачем больше доказывать кому что-либо. Становилось ли паршиво от этого осознания? Да. Закипала ли от него кровь? Да, блядь! Было ли достаточно этого для ненависти? Вполне. — Милая, что ты делаешь? Ло’ак, кажется, перестал дышать, осторожно выглядывая из своего укрытия: широкие листья папоротника надежно спрятали его, позволяя укрыться в своей тени, но забывать про чрезвычайно острый слух На’ви было нельзя — не хватало ещё, чтобы воркующая парочка застукала его за подглядываниями, как какого-нибудь сталкера или извращенца. На то, что подумает о нём бывший вождь, Ло’ак глубоко плевал, но вот от мнения Хайрани зависело многое. Младший сын Джейка потратил слишком много времени, порой переступая через себя, чтобы их отношения вернулись хотя бы в подобие того русла, которое он собственноручно испортил, чтобы она вновь смотрела на него с презрением или того хуже — отвращением. Однако же, судя по всему, быть застуканным в этот момент Ло’аку не грозило, и он, возможно, даже вздохнул бы с облегчением, если бы не факт того, что не заметила его пара исключительно потому, что была всецело поглощена друг другом, и их попросту не волновало ничего вокруг. Темнеющим взглядом юноша следил за тем, как Хайрани игриво прикусила палец партнёра, не отводя от него глаз, а затем прошлась по нему языком, чередуя жгучую сексуальность с не менее обжигающей невинностью. Сумасшедшая, невероятная и, казалось бы, невозможная смесь, но Хайрани умело совмещала эти две крайности, пускай даже и не понимала, какой эффект вызывает её поведение. Или наоборот — понимала слишком хорошо. Ло’ак бы убил за одну только возможность оказаться на месте Тарсема, но тот вдруг убрал палец и строго посмотрел на Хайрани. Юноша на миг решил, что зрение или слух, а может они вместе, подводят его. Он отказал ей. Сказал, что не хочет. Да что творится в голове у этого ненормального? Конечно, Хайрани разозлилась, но ещё больше — расстроилась и оскорбилась. Вот она отвернулась от Тарсема, высказывая ему всё, что думает о его… недержании? Нет, бывший вождь в самом деле долбанутый. Как вообще можно не хотеть её, такую красивую, такую желанную, такую необыкновенную. Носящую под сердцем ребёнка. Не его. Ло’ак порывался выскочить из кустов и разорвать Тарсема на кусочки, когда заметил в глазах Хайрани до боли знакомый блеск. Ло’ак скрипел зубами в бессильной злобе, когда воин притянул девушку к себе, и та всхлипнула в его объятиях, а затем громом в небесах раздались эти слова: «Я люблю тебя». И Тарсем, для которого гораздо уместнее была бы фраза: «Я тебя вижу», повторил за ней. А потом поцеловал, захватив губы Хайрани в плен, а та была и рада покориться, будто и не держала на него обиду несколько минут назад. С ним, с Ло’аком, она не вела бы себя так нежно, выведи он её из себя. Нет, Хайрани бы до конца отстаивала свою точку зрения, и, скорее всего, они бы крупно поссорились, а потом разошлись по разным углам, чтобы остыть и позже прийти друг к другу, точно притянутые магнитом. Так было раньше, но теперь не будет уже никогда. И юноша уходит, не оглядывавшись, когда Хайрани седлает бёдра Тарсема. Он и так уже видел достаточно, чтобы мучать себя ещё больше. Он виноват. Он ненавидит себя за это. Он всё просрал.