Гниль

Тугая обезличенная и обесчеловеченная тень, кажется, сидит на коленях посреди глухой комнаты, от стен которой не отражаются звуки, но порой словно отовсюду слышится эхо охрипшего, молящего, гудящего своей монотонностью и отчаянием голоса тёмного силуэта недвижимой нехристи, прикованной к полу. Разваливающиеся на глазах нечестивца лики святых на ветхих догнивающих иконах путаются вокруг него, причиняя его вытекающим глазам бесконечную боль. В этом месте никто не ведёт счёт времени; здесь рождается вечность и здесь рождается долгожданный миг конца, здесь все мертвы. Свечи вокруют пылают дрожащими отсветами по всем поверхностям, дымят и коптят, нещадно капая кипящим жиром на обезображенную кожу молящегося Фёдора и загромождая убогую комнату своим ядовитым чёрным дымом, пропитывающим лёгкие как ситцевое сукно. Лишённый всех качеств, заполонённый помешательством грешник никогда не исчезнет отсюда. Здесь спокойно, здесь дом. Колени Достоевского навсегда стёрты до торчащих слякотных зыбучих костей, на которых уже не осталось места даже тонкому щепетильному слою кровавого человеческого мяса. Он всегда чувствует, что его икры прибиты к полу гвоздями, гвоздями распятия, покрытыми его вымершей керосиновой кровью, обжигающей всякое животное существо; он не мог встать, он мог лишь молиться. Волосы, залитые свиным салом свечи, закрывали бесцветные зрачки. Фёдор судорожно снова и снова убирал пряди пальцами в заплесневелых язвах: они мешали созерцать впившиеся в изнемождённое сознание бесконечные зраки Николая чудотворца. Бездушные губители божественного образа – грязно-белые маслянистые черви, заживо пожирающие вековую гнилую древесину и нашедшее временную плоть в оторжествлённой жалкой доске изображение Угодника. Лицо нехристи искажается гримасой ужаса в отороплённой ненависти. Фёдор берёт икону в руки, своими закаменевшими, но такими зыбучими пальцами, оставляя отпечатки на очернённой удушающей пылью поверхности, и с благоговейным трепетом собирает своими тонкими усыхающе трупными губами юродивых насекомых, осмелившихся прикоснуться своими жалкими несовершенными телами к его идолу. Нечестивец проглатывает отвратительно извивающихся в склизком горле червей, уже постигших своего неизбежно карающего предначертания бесчестной смерти. Словно обезображенный низшими инстинктами дикий зверь, Фёдор пожирает жирную скрипящую плоть складчатых гусениц, с трудом орудуя своими песочными челюстями. В приступе непостижимой, тревожащей и неконтролируемой первобытной нужды Достоевский лижет своим смердящим недостойным языком вознесённый лик Николая, как сирый промозглый пёс, цепляясь бугристыми рецепторами за зачерствелую трещину на иконе, так уродливо прошедшую прямо вдоль левого глаза святого, словно шрам, протянутый для того, чтобы сделать безупречного угодника земным, падшим, обезобразить его. О, нет, у бесталанных последствий временного разложения ни за что не выйдет опозорить Николая. Достоевский смотрит. Смешиваясь с увечно воображённым рассудком, зрение грешника искажённой мозаикой присовокупляет к привычному изображению архиепископа Мирликийского новые, поражающие жестокостью в своей безграничной мягкости черты. На очищенных языком от липкой пыльной копоти резких полосах с потерянными границами безумцу мерещатся белые пряди и уничижительно прокажённый наряд шута. От яростной жути, сковавшей загнивающее тело, Фёдор разжимает чугунные пальцы, и сакрально хранимая икона с раскатным грохотом падает на заледенелый пол; рыхлая освящённая древесина раскалывается, ломаным разрывом с торчащими тупыми щепками дробя фигуру Николая чудотворца на две изломанные половины. Хлюпающие органы Достоевского почти выворачиваются наружу в сильнейшем отвратительном порыве рвоты, полившейся из его грязного рта горькой желчью. Фёдор лежит безвольной грудой костей, едва напоминающих человеческие, в собственных экскрементах, уподобляясь мокрой помойной крысе, впивающейся своими мерзко заточенными зубами в любой огрызок падшей умерщвлённой плоти. Достоевский давно проклял себя сам. Он разлагается. Умирает, как самая убогая тварь на всём божьем свете. Он не жалеет.