Отступление

Снег падал крупными хлопьями на промёрзшую землю. Они перешли Березину. Французы шли, тяжело ступая по дороге, и изредка некоторые из них оглядывались назад, будто хотели вновь увидеть горевший чёрным пламенем мост, тонувших в ледяной воде людей, хрипевших, цепляющихся за тёмные корявые доски в последней надежде спастись, увидеть отчаяние на лицах оставшихся на том берегу, обречённых на смерть… Увидеть русских, окруживших их… Всё было белым-бело. Небо было белым, снег был белым, и люди шли сквозь этот густой, холодный белый, утопая по колено в снегу. Лошади фыркали, качая головами, ступали неуверенно и измождённо хлопали большими чёрными глазами с белыми от снега ресницами. Бойцы шли молча. Гнетуща была эта чистая белизна русской земли, давила она на съёжившихся, сжавшихся солдат, не знающих раньше ни поражений, ни холода, ни голода… Заскрипела, затрещала сойка-пересмешница. — Je ne peux pas… Je ne peux plus!.. По щеке исхудавшего гвардейца скатилась слеза, и он упал на колени в холодный снег, шепча что-то. На том берегу осталось столько людей, столько умерших надежд… Император пусто смотрел вперёд, закутавшись в многочисленные меха и одежды и спрятав холёные руки под пушистым платком. Ему было тепло. Избалованный, изнеженный, он сидел в повозке, нахохлившись, и толстые, жирные его плечи брезгливо подрагивали, когда очередной солдат утирал слезу. Люди его исхудали. По дороге шли скелеты в изорванных, испачканных мундирах, но никто из них до сих пор не посмел сказать ничего. Всю дорогу из Москвы солдаты жили впроголодь. Иногда гвардия, избалованная привилегиями, ухитрялась добыть себе кусок и отбивала его едва ли штыками, но это привело к тому, что вскоре стараниями остальных ряды гвардейцев лишь поредели. Наполеон же, отъевшийся в Москве так, что мундир трещал по швам, был доселе, казалось, в безопасности; но даже он, нисколько не понимавший в народе и руководствующийся лишь своей прихотью, чувствовал, что вскоре произойдёт что-то, что высвободит в солдатах их скрытое негодование и тихую ненависть, откроет им наконец глаза; и этого он совершенно не хотел. Он поправил одеяло и невольно нахмурился, словно вжимаясь глубже в сиденье. Полное лицо его было бледно, несмотря на мороз, и желто, словно пергаментная бумага. Лошадь споткнулась, остановилась, и повозка крепко, со скрипом, дрогнула. Большие глаза Бонапарте обрели прежнюю живость; в глубине зрачков мелькнул страх, причину которого он и сам не смог бы объяснить. — Attelez un autre cheval! — приказал он. Приказание его было исполнено, но несколько с меньшим пылом, чем когда-то. Движение возобновилось. Император вновь заворочался беспокойно на своём месте — уж несколько часов прошло после переправы. Ему хотелось есть; однако сейчас он, к своему удивлению, не мог найти в себе решимости отдать приказ подать ему еды. Раньше император легко требовал найти ему съестного, и солдаты действительно шли и искали, отдавали свои куски — но всё с меньшей охотой делали они это. Будь это на Немане, ещё летом, когда войска Наполеона только вступали в Россию, любой бы воин отдал ему свой обед и посчитал это за честь, однако теперь… Теперь всё изменилось. Он злился; пустой желудок ныл и глухо бурчал под ладонями. В злобе своей приказал он остановить повозку и сошёл с неё, приказал подать себе одежду потеплей и пошёл сам. Невиданным благородством казалось это солдатам. Пройти он смог от силы десятка три метров. Пытаясь отвлечься от голода, император попытался идти и дальше; но он отвык от такой ходьбы. Толстые короткие ноги увязали в снегу, тонкая ткань на трясущихся пухлых ляжках неприятно протиралась, круглое, заплывшее жиром брюшко тянуло вниз — и он не выдержал. Весь в снегу, он вновь устроился в своём удобном гнёздышке и предпочёл избрать другое средство от голода — теплую шаль. *** Павшую лошадь зарезали. Лучшие куски осмелевший и пришедший в хорошее расположение духа Наполеон приказал подать ему, что и было исполнено. Гвардейцы, молчаливые после переправы, тоже оживились, стоило императору скомандовать этакий праздный привал, и на лицах некоторых виднелись уже подобия улыбок. Наполеон редко чувствовал голод: став императором, он проводил всю жизнь в роскоши и в походах требовал себе той же праздности. Это чувство было для него отрезвляющим; но куда приятнее было ощущение горячего мяса на языке. Он ел и ел, неспособный остановиться, ел быстро, как и всегда, чуть ли не заглатывая куски целиком, и прекратил есть он только тогда, когда ни крошки не осталось на тарелке. Такая простая, грубая пища казалась ему теперь прекраснее самого сладкого пирожного Парижа. Но император должен был признать — он увлёкся. Вскоре наступила ночь; солдаты уже спали мёртвым сном, продрогшие, измученные, но спали, а он не мог найти себе места в своей теплой постели из толстых пальто. Казалось, в животе у него каким-то образом оказался камень, увесистый кусок огромного камня, мешающий заснуть. В желудке громко урчало, гулко булькало, и полководец в конце концов встал, мучаясь от бессонницы, и решил осмотреть свои поредевшие войска. Под его ногами оглушающе скрипел снег. Наполеон чувствовал себя как никогда тяжёлым, как никогда полным и настолько сытым, что дышать было трудно. Голову его переполняли думы, желудок — плотный ужин. Спустя несколько дней он уедет, оставив армию добираться до Франции самостоятельно под руководительством хвастливого Мюрата, обещав вернуться и привести трёхсоттысячную армию. А пока — император идёт к костру и глядит на спящих исхудавших солдат и на выживших лошадей, и с губ его срывается плохо скрытая сытая икота.