Артефакт Бездны

      Илона не сопротивлялась. Сопротивление было бы языком, на котором она разговаривала с вампирами и бандитами. С МОООПом следовало говорить иначе — на языке временной покорности. Двое силовиков, закованные в пехотную броню цвета грозовой тучи, двинулись к ней. Их захват под мышки был безличным и эффективным, пальцы в перчатках впились в водолазку, не обращая внимания на хруст, который мог донестись из-под неё. Они подняли гусарку, как поднимают тяжёлый груз. Ноги предательски подкашивались и волочились по полу. Боль, ставшая к этому моменту её второй извращённой натурой, взревела во всём теле, когда её грубо дёрнули вперёд. Но на её лице не дрогнул ни мускул. Только глаза, лишённые блеска, встретились с оценивающим взглядом Виктора Зеннара, стоявшего в дверном проёме. И в них не было ни страха, ни покорности: «Это всего лишь пауза». Она привыкла к тому, что земля уходит из-под ног. Весь её мир был зыбкой почвой над пропастью. Арест, боль, предательство тела — всё это были лишь новые изломы знакомого ландшафта. Силовики выволокли её в коридор. Их шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Они видели её состояние, как она обвисла в их захватах, как её единственная рука беспомощно свесилась, как лицо под слоями грязи и крови было пепельно-серым. Проход в номер остался зиять позади, словно рваная рана в стене. Через мгновение в проёме возникла фигура. Черри стояла, вцепившись костлявыми пальцами в проём, её спина была сгорблена, а глаза, обычно мутные от «психина», сейчас были невероятно чёткими. Она не произнесла ни звука, наблюдая, как уводят её недавнего «постояльца». Взгляд скользнул по спине Виктора Зеннара, по бронированным спинам его людей. Когда шаги затихли внизу, Черри переступила порог. Воздух в номере был пропитан запахом крови, лекарств и пота. Прищуренный взгляд медленно пополз по комнате: пустая помятая кровать, скомканное серебристое одеяло на полу, кресло, в котором ещё хранилось углубление от тела старика-гусара, диван с вмятиной от Илоны. И остановился на двери ванной комнаты. Дверь была закрыта. Из-под неё на кафель пола ложилась узкая тёмная полоса тени. Тишина за той дверью была иной. Черри замерла. Её ноздри, привыкшие улавливать запахи разложения и химикатов, расширились. Медленно, с преувеличенной осторожностью она сделала шаг в сторону ванной. Взгляд не отрывался от щели под дверью. Мусорщица затаила дыхание и прислушалась. Рука её дёрнула ручку...

***

      Снег хлестал в лицо, когда Илону вывели из мотеля. Она щурилась от этого белого хаоса, который теперь казался неплохим фоном к её личной драме. Силовики вели уверенно, сквозь строй своих коллег, застывших в карауле. Они наблюдали, как зеваки на дешёвом спектакле. Их любопытные и лишённые сопереживания взгляды гуляли по её фигуре, по грязной одежде, по выражению лица, в котором они пытались прочитать историю, которую никогда не узнают. Наёмница была для них экзотическим зверем, пойманным в глухой тайге. Они будут обсуждать её за кружкой синтетического кофе, и обрывки слухов станут её легендой в их устах. Её вели в том, в чём она очнулась в номере: длинные утеплённые военные штаны из грубой стойкой ткани, пропитанные снегом, грязью и кровью. Над ними сверкала огромная функциональная пряжка ремня, на которой застыли кровавые капли, словно рубины на поясе палача. Бордовая водолазка, когда-то плотно облегавшая тело, теперь висела мешком, левый рукав был не только порван, но отрезан у самого плеча и грубо завязан в толстый узел, скрывающий то, что лежало под ним. Её красный плащ, фирменная визитная карточка, остался в номере — гипертканный трофей, брошенный на произвол судьбы, вместе со всеми личными вещами в походном рюкзаке. Её берцы скользили по облёденелому асфальту. Илона полностью отдалась на волю силовиков, позволив своим ногам волочиться, а телу обмякнуть в их захватах. Это было тактическое отступление, передышка в железных тисках и экономия сил. Двое мужчин, тащивших её, грузно сопели после каждого шага. Мускулистое, плотное тело гусарки было для них непростой ношей, живым воплощением той чужеродной силы, которую они так редко встречали в своих будничных рейдах.       И во главе этого странного кортежа шёл Виктор Зеннар. Его фигура в утеплённом бронежилете, без шлема, казалась островком спокойствия в этой суматохе. Он действовал как успокоительное и был для Илоны знакомой точкой в чужом ландшафте. Она не доверяла ему. Но в этой вооружённой до зубов ораве чужих, безликих под забралами шлемов, его лицо было единственной картой, которую она хоть как-то могла прочитать. Илоне хотелось вырваться. Закричать. Ударить. Но глубокая усталость, пронизывающая каждую клетку, сковывала её сильнее любых наручников. Она была выжата досуха боем, болью, холодом и адреналиновым похмельем. Её пламя погасло, оставив только тлеющие угли, и она знала, что её состояние, когда его увидят без одежды, вызовет больше вопросов, чем любой её отказ говорить. Обратный отсчёт её ресурсов уже шёл, тикал где-то в глубине её существа рядом с тиканьем жгута на руке. Две «бездушные куклы» в броне доволокли её до челнока. Дверь зияла чёрным прямоугольником. Её швырнули внутрь, как закидывают тяжёлый инертный груз. Она ударилась спиной о холодный металлический борт, и приглушённая боль отозвалась эхом во всём теле. Воздух внутри пах маслом и той особой металлической сладостью антисептика и страха — запахом учреждений, где с людьми обращаются как с объектами. Захлопнувшаяся дверь с лязгом отсекла внешний мир под гул систем. Под её спиной ощущалась нарастающая вибрация — сердцебиение стального зверя. Челнок дёрнулся, оторвался от земли. Сперва медленно, нерешительно, затем с нарастающим уверенным рёвом. Илону прижало к сиденью. Невесомость, знакомая по орбитальным прыжкам, здесь, в нижних слоях атмосферы, ощущалась иначе, как насильственное вдавливание в кресло, как головокружение и тошнота, подступающая к горлу. Снаружи, сквозь толстое стекло иллюминатора, послышался пронзительный, воющий свист рассекаемого ветра. Она видела, как мотель уменьшался, превращаясь в жалкий заснеженный кубик среди других таких же. Огни Синеграда внизу растягивались в гирлянды, в реки, в паутину электрического света. Мир уплывал и становился абстракцией, картой без деталей. Она смотрела, и в её усталом мозгу зрело понимание: впереди не тесная камера и не допрос, а нечто большее. Игра более высокого порядка. И в этой игре нынешний арест был всего лишь первым ходом.       — Не дёргайся, — голос прозвучал прямо над ней, плоский и профессиональный. К ней наклонился человек в комбинезоне с нашивкой красного креста — медик отряда. Его уставшее лицо выглядело молодо. Без лишних слов он взялся за узел на её левом рукаве. Его пальцы развязали его, отогнули ткань. И замерли...       — Охренеть… — вырвалось у него шёпотом, полным неподдельного клинического ужаса. То, что открылось взгляду, было не просто культёй. Под мембраной знакомого ему криогеля «Гемо-Сил», теперь мутной и местами отслоившейся, бугрилась масса тканей неестественного цвета: фиолетово-багровая, с участками чёрного некроза и желтоватыми прожилками сукровицы. Концы раздробленных костей торчали, как грязный мел. Но самое страшное было не это, а жгут, сковывающий обрубок. Автоматический турникет, туго врезавшийся в синюшную плоть плеча выше распухшей раны. Его дисплей погас. Он давно выполнил свою работу.       — Сколько он на тебе?! — голос медика сорвался на крик, в котором смешались ярость и паника. Он схватил её за здоровое предплечье, будто пытаясь встряхнуть ответ.       — Сколько он уже на тебе висит, тварь?! Говори! — его реакция была иррациональной. В её смерти он видел личное поражение, крах своей профессиональной гордости. Спасти её — значило доказать что-то самому себе и, возможно, командирам.       Илона, оглушённая гулом двигателей и этим внезапным взрывом ярости, едва шевельнула губами.       — Часа… может, в час ночи или два… — её голос был тихим, как будто она говорила о чём-то, что случилось не с ней.       — СКОЛЬКО?! — медик ударил кулаком по металлической стене челнока. Звонкий удар прокатился по салону.       — Ты! — он обернулся к другому силовику.       — Неси полевой набор! Экстренный! Живо!       — Что там? — из переговорной решётки в стене донёсся ровный голос Виктора Зеннара.       — Сержант, — медик говорил, почти не скрывая истерики в голосе.       — Хотим мы или нет, но её необходимо оперировать. Сейчас. Она не доедет. У неё жгут висит… — Он задохнулся, подбирая слова.       — Судя по её состоянию и её же словам, ишемия конечности уже перешла в необратимую стадию. У неё синдром реперфузии на подходе. Когда мы снимем жгут, в её кровь хлынет миоглобин, калий, продукты распада тканей. У неё откажут почки, сердце может остановиться от гиперкалиемии. А под этим гелем уже, я уверен, полыхает газовая гангрена. Клостридии, сержант. Она умрёт мучительной смертью у нас в транспорте, и мы ничего не сможем сделать, кроме как констатировать.       В салоне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только гулом двигателей.       — Мы не можем, — прозвучал голос Виктора, но в нём уже не было прежней железной уверенности.       — Ты знаешь приказ. Доставить в изолятор «Блок-9».       — Сержант, не сочтите за грубость, — медик говорил теперь тише, но с убедительностью профессионала.       — Но какой смысл от приказа, если мы привезём труп? Она нужна им живой и говорящей, верно? Мёртвая гусарка им ни к чему. У нас есть максимум час. Нужно в полевых условиях провести экстренную некрэктомию, высокую ампутацию, начать массивную инфузионную терапию для выведения токсинов и ввести антигангренозную сыворотку. Здесь, в воздухе, я могу это сделать. Но приземлиться нужно у хирургического модуля в центральном госпитале, а не у тюремных ворот.       Пауза затянулась. Слышно было, как второй пилот перебрасывался отрывистыми фразами с диспетчером.       — Чёрт, — наконец, сквозь зубы произнёс Зеннар.       — Хорошо. Меняем курс на Центральный медикал-хаб. Дик, слышишь? Приоритет — посадочный коридор по коду «Омега-Три». Делай что должен, док.       В салоне засуетились. Второй силовик вкатил тяжёлый полевой хирургический ящик. Медик уже срывал с него стяжки.       — Создала ты проблем, лабораторный выродок, — проворчал он, но теперь в его голосе не было злобы, только сосредоточенная ярость предстоящей работы. Он не стал ждать полной посадки. Челнок вибрировал, идя на снижение, когда медик, зафиксировав Илону ремнями, принялся за работу.       — Смотри, не мешай, — буркнул он помощнику, вскрывая свой расширенный хирургический ящик. Внутри лежали не только скальпели и зажимы, но и ряды автоинжекторов с цветовой маркировкой: алые, стальные, ядовито-зелёные. Он начал с ужаса, который уже сделал. Под местной анестезией он рассек мембрану геля, и смрад гниющей плоти ударил в нос. Быстрыми безжалостными движениями он отсекал полосы почерневшей ткани. Полевой коагулятор шипел. Потом пила. Высокочастотное, тонкое жужжание, едва слышное над гулом двигателей, и кость была отделена. Мертвый придаток тела сбросили в мусорный контейнер с глухим стуком. На месте кошмара осталась свежая и кровавая, но чистая рана. Он обработал её пеной с антибиотиками и наложил вакуумную повязку, которая с лёгким присвистом начала свою работу.       — Держи, — он бросил помощнику пустой шприц от анестетика.       — Теперь основное. Слушай внимательно, — он взял первый автоинжектор, стального цвета, и с характерным щелчком вколол его ей в яремную вену на шее.       — «Нейро-Синхрон». Вырубает боль в мозгу, включает голову на полную. Без него она в шоке сопли будет жевать, а не отвечать на вопросы.       Илона, лежавшая с остекленевшим взглядом, вдруг резко глубоко вдохнула. Её красные глаза, до этого мутные и невидящие, наконец сфокусировались. Они медленно обвели потолок, вцепились в лицо медика. И в них появилась безэмоциональная и хищная ясность. Боль от раны отступила, превратившись в отдалённый сигнал. Медик, не теряя темпа, взял второй, алый инжектор и вогнал его ей в бедро.       — «Метаболический форсаж». Жжёт всё, что можно, для энергии. Сила вернётся, но ненадолго. Без этого уже на допросе она отключится через пять минут.       По телу Илоны пробежала волна жара. Мелкая дрожь слабости сменилась напряжением в мышцах. Её единственная рука, лежавшая на груди, непроизвольно сжалась в кулак. Она почувствовала прилив неестественных, химически острых сил. Третий инжектор, с мутной серебристой жидкостью, отправился ей в подключичную вену.       — «Гемо-Стаб 9». Искусственная кровь. Чтоб давление не упало и мозг кислород получал. У неё внутри, считай, месиво. Это поддержит системы.       Бледность на её лице начала отступать, сменившись живым румянцем. Губы обрели цвет и сделали ещё один вдох. Затем медик достал маленькое плоское устройство, похожее на металлического паука. Он приложил его к её шее, рядом с катетером. Устройство щёлкнуло, вонзив микроиглы, и прикрепилось к коже, начав мигать тусклым синим светом.       — Помпа «Последний шанс». Микродозы адреналина и норадреналина. Чтоб сердце не забывало, зачем бьётся, а инстинкт самосохранения не мешался, — наконец последним движением он впрыснул шприц густой молочной жидкости прямо в нервные узлы вокруг свежей культи плеча.       — «Ледяная тишина». Полная блокада на шесть часов. Не почувствует ничего. Ни боли, ни фантомов, — он откинулся назад, вытирая лоб тыльной стороной запястья, и внимательно посмотрел на свою работу. Илона уже не лежала пассивно. Она смотрела на него, взгляд был чист, остр и абсолютно пуст.       Помощник, молодой силовик, смотрел на это с отвращением и ужасом.       — Зачем всё это, док? Она же… Она как зомби теперь. Ты делаешь из неё оружие.       Медик хрипло рассмеялся, убирая инструменты.       — Оружие? Нет, друг мой. Я делаю из неё живой и говорящий документ. Наверху, — он кивнул в сторону кабины, подразумевая командование, — хотят её показания. Чистые, подробные, без помарок шока и боли. Они хотят, чтобы она думала, а не выла от страданий. Этот коктейль, — он ткнул пальцем в сторону Илоны, — даёт нам окно. Максимум три часа ясного ума и стабильной физиологии. Она сможет пройти допрос, вспомнить детали, назвать имена. А потом… — он пожал плечами, и в его глазах мелькнуло что-то вроде профессионального цинизма, — потом она рухнет. Организм сожжёт себя дотла. Химия начнет отказывать по порядку: сначала прекратит свое действие «Метаболический форсаж» — полная потеря мобильности, с трудом будет передвигаться. Далее «Нейро-синхрон» — самый опасный этап отказа: она ощутит абсолютно всю боль, которую испытывает тело в данный момент. Учитывая её состояние, боль будет сравнима с погружением в кислотную ванную. «Гемо-стаб 9» и «Последний шанс» откажут часа через четыре, после этого последует полная разруха тела. А «Ледяная тишина» откажет последней на фоне общего коллапса. Но к тому времени эта сволочь уже выполнит свою функцию. Мы получим данные. А что с ней будет дальше… Это проблема врачей в «Цитадели» или санитаров в морге «Блока-9», — он наклонился к Илоне, его лицо было в сантиметрах от её.       — Ты всё слышала, да, красноглазая? У тебя есть три часа. Три часа, чтобы быть полезной. После этого ты превратишься в тряпку. Хуже, чем была. Так что, если в твоём промытом горем гусарском мозгу осталась хоть капля инстинкта выживания… лучше сотрудничай.       Илона медленно перевела свой ясный взгляд с него на приоткрытую дверь в кабину пилотов, на силуэты силовиков, на защёлку на её ремнях безопасности. Отточенный «Нейро-Синхроном» разум уже анализировал: вибрации шаттла, количество противников, состояние её тела и расположение выходов. Медик, увидев этот бесчеловечный блеск в её глазах, на секунду замер. В глубине души, под слоем цинизма, кольнуло предчувствие. Он запустил в замкнутое пространство шаттла химически усмиренного хищника, который только что получил чёткий дедлайн на свою полезность. И этот хищник теперь знал, что его «три часа» начали свой отсчёт, и, чувствуя, как ядовитая энергия бушует в её венах, Илона уже составляла план побега. У неё было пару часов. Первые минуты из них она собиралась потратить прямо здесь.

***

      Челнок продолжал лететь. Медик, закончив свою работу, отступил и, убедившись, что Илона надёжно зафиксирована, повернулся к своему ящику, чтобы убрать инструменты. Ремни безопасности в шаттле МОООПа были стандартными трёхточечными, рассчитанными на удержание человека в кресле, но не на сдерживание боевого гусара в состоянии химического «форсажа». Застёгнутая пряжка находилась у неё на животе. Илона одним быстрым движением единственной руки нащупала ту слабую точку. Пальцы, усиленные «Метаболическим форсажем», нажали с такой силой, которую не предусмотрел конструктор. Пряжка щёлкнула, ремни ослабли. Медик обернулся, услышав звук. Их взгляды встретились: в его глазах запоздалое понимание, а в гусарских — реализация плана. Тяжёлая, окованная сталью подошва её берца описала сокрушительную дугу и влетела в челюсть «спасителя». Удар пришелся снизу, с использованием силы всего тела, оторвавшегося от кресла. Голова медика с глухим стуком ударилась о бронированное стекло иллюминатора, оставив паутину трещин. Илона не стала ждать. Пока его сознание плыло, она, используя инерцию первого удара и уперевшись здоровой рукой в сиденье, нанесла второй. Резкий, прямой пинок коленом в висок уже оседающего тела. Медик обмяк и сполз на пол, «сладко» облокотившись на дверь транспорта, из разбитого рта которого сочилась кровь с осколками зубов. Сидящий справа от неё сотрудник, ошеломлённый скоростью расправы, инстинктивно рванулся, чтобы схватить её единственную руку — ту, что только что освободила её. Но Илона уже не была там. Её спина, облачённая в грубую ткань водолазки, провалилась вниз, соскользнув с сиденья на узкий проход между креслами. Движение было из крав-мага — использование инерции противника против него же и мгновенное сокращение дистанции до неуязвимой позиции. Оказавшись внизу, она стала угрозой в самой неудобной точке. Словно пантера, загнанная в угол, она выгнулась дугой, её мышцы, накачанные «Форсажем», напряглись. Единственная ладонь впилась в лицо силовика слева. Пальцы с чудовищной силой вдавились в скулу и нижнюю челюсть, заставляя его голову запрокинуться от боли. Одновременно её гибкие ноги выполнили молниеносный приём из бразильского джиу-джитсу — они обхватили голову сидящего напротив силовика, зафиксировав её в треугольном захвате между бёдер. Теперь она висела между двумя мужчинами, используя одного как точку опоры, а другого — как рычаг.       Внутренности челнока сотрясались не только от вибрации двигателя, но и от этого яростного противостояния. Молодой новобранец, тот самый помощник медика, опомнился. В дрожащей от адреналина руке мелькнула электрошоковая дубинка. Он не мог стрелять — риск попасть в своих был слишком велик. С отчаянным криком он нанёс удар, целясь в её бок. Синяя искра прошила воздух и ожгла её рёбра сквозь ткань. Мышцы свело судорогой. Илона зашипела сквозь стиснутые зубы — даже «Ледяная тишина» не могла полностью заглушить прямой электрошок нервным узлам. Но она не отпустила захват. Вместо этого, используя боль как дополнительный всплеск ярости, она совершила мощное движение всем корпусом. Это был удушающий приём «треугольник», доведённый до автоматизма в тысячах спаррингов. Её ноги, сжавшись как тиски, пережали сонную артерию противника напротив. Одновременно она рывком дёрнула голову первого силовика вниз, используя захват за лицо, и с силой ударила его лбом о металлическую раму сиденья. Раздался отчётливый во внезапно наступившей тишине щелчок. Тело в её ногах обмякло. Она разжала бёдра, позволив ему бесформенно сползти на пол, и отпустила второго, который, оглушённый ударом, закачался, хватая ртом воздух. «Клоуны», — проскрипела она хрипло. Рука, уже чувствующая жгучую усталость мышц от перенапряжения, скользнула по поясу. Пальцы нащупали знакомую рукоять тактического кинжала с крюком-серрейтором. Она выдернула его одним точным движением. Сталь блеснула в тусклом свете салона. Теперь она была вооружённой пленницей в тесной металлической коробке. Годы боёв в коридорах космических станций, в трюмах кораблей и в подземных тоннелях научили её главному: в тесноте побеждает не сила, а углы, скорость и экономия движений. Она парировала очередной удар дубинки лезвием, отвела его в сторону и тут же, не теряя контакта, нанесла режущий удар обухом по кисти нападавшего. Кость хрустнула. Мужчина вскрикнул. Челнок снова дёрнулся, на этот раз сильнее. Что-то тяжёлое сорвалось с креплений наверху и полетело вниз. Илона, сражающаяся с двумя оставшимися на ногах силовиками, не успела среагировать. Открутившаяся металлическая труба системы вентиляции ударила её по голове и оглушила. Мир на миг поплыл. Кинжал выскользнул из пальцев и с лязгом упал на пол. Оба противника, воспользовавшись моментом, навалились на неё. Новобранец, истеричный от страха и ярости, прижал её сверху, заламывая единственную руку за спину. Второй, более опытный, ухватился за её ноги, пытаясь скрутить и обездвижить. Они прижали её к полу, их вес и ярость против её измотанного химией и поединком тела. Именно тогда её взгляд, блуждающий по ограниченному пространству в поисках выхода, упал на боковую аварийную дверцу и рядом с ней — на красный рычаг аварийного сброса. Мысль пронзила сознание: «Один удар ногой… Всего один». Адреналин от помпы «Последний шанс» жёг её изнутри, предлагая это простое решение. Выбить дверь. Превратить эту клетку в смертельную ловушку для всех. Но этот поступок станет окончательной точкой невозврата. Её имя станет синонимом террористки, уничтожившей транспорт МОООПа и всего его экипажа. Оправдания не будет. Никогда. Дорога в Синеград уже закрыта.       Другой сценарий — сдаться. Позволить этим рукам надеть на неё наручники. Отправиться в «Блок-9», в камеру на допросы… или в секретную лабораторию, где с гусарами делают что-то похуже смерти. Мысли метались, сталкиваясь. Она чувствовала, как дрожит её единственная рука, заломленная за спину. Чувствовала, как ноги немеют под захватом. Видела лицо новобранца над собой, искажённое ненавистью и страхом. И за его спиной спокойное, оценивающее лицо Виктора Зеннара, наблюдающего из кабины пилотов. Пауза длилась вечность. В этой гулкой тишине Виктор искал в её глазах ответ. Искал тень сомнения, человечности, но перестал их видеть. То, что он увидел вместо этого, заставило холодную струйку пота пробежать по его спине. В красных глазах Илоны не осталось ни борьбы, ни отчаяния, ни даже ярости. Осталась только инопланетная пустота гусара, принявшего решение, в котором не было места ни надежде, ни страху, ни человечности — логика последнего выживания. Она перестала вырываться. Её тело обмякло в их захватах — экономия сил, не более. Её не моргающий взгляд был прикован к приборной панели. К ручке управления. К миру за иллюминатором, который быстро приближался. Она сделала свой выбор. Илона перестала сопротивляться их давлению, позволила своему телу стать тяжелее, обмякшей ношей. Новобранец и его напарник, почувствовав это, на долю секунды ослабили хватку, решив, что она сломлена. Этой доли секунды хватило. Её заряженные «Форсажем» мышцы сжались для взрывного импульса. Она выскользнула из-под них, как угорь, используя их собственный вес против них. Здоровая рука, ранее заломленная, рванулась вперёд, чтобы зацепиться за ножку закреплённого сиденья. Это дало ей точку опоры. И тогда её нога, согнутая в колене, нацелилась на красный рычаг аварийного сброса двери, торчавший в полуметре от её стоп. Удар пришелся точно в цель. Рычаг с хрустом подался, уйдя в пол.       Последовал рвущий уши хлопок, будто гигант хлопнул ладонью по корпусу. Аварийные болты срезало. Дверь челнока, весом в несколько сотен килограммов, вырвало наружу одним чудовищным давлением. Её унесло в белое ничто, как бумажный самолётик. В салон ворвался холодный ад. Снег дробью ударил в лица, давление упало моментально. Уши заложило оглушительным гулом и болью. Трое мужчин — двое без сознания на полу и тот, что пытался сковать её ноги, исчезли. Не успели упасть или вскрикнуть. Их просто стёрло с пола чудовищным сквозняком, выбросив в кипящую снежную бездну. Последнее, что увидела Илона, это ладонь одного из них, скользящую по полированному металлу пола в тщетной попытке зацепиться, и затем пустоту. Все трое потерялись в рёве стихии. Внизу, совсем недалеко, сквозь разрывы в снегу мелькали огни Синеграда — жёлтые скопления, проспекты и башни. Шаттл летел в нижних слоях атмосферы, где буря свирепствовала вовсю. Илона не вылетела, ведь её спасла единственная рука, мёртвой хваткой вцепившаяся в ножку сиденья. Второй точкой опоры стал её берц, упёртый в металлическую раму того же кресла. Она повисла, как альпинист на сквозняке ураганной силы, тело её вытянулось горизонтально, хлопая на ветру, как флаг. Холодный воздух бил ей в лицо, вырывая дыхание, слепил глаза. Гиперткань водолазки трещала по швам. «Нет!» — рёв Виктора был полон чистой ярости. Он видел, как его люди исчезли в белом мраке. Второй пилот, бледный как полотно, схватил его за плечо: «За управление берись! Я разберусь с ней!». Виктор окинул Илону взглядом, в котором смешались разочарование и ярость. Он ожидал паники, сдачи. Но не ожидал такого тотального самоубийственного акта агрессии. Она ясно дала понять: её выбор — бой на уничтожение, даже если цена — её собственная жизнь. Сжав зубы, Виктор повернулся обратно к штурвалу, пытаясь выровнять челнок, который теперь, с огромной дырой в борту, нёсся и кренился. Илона, цепляясь из последних сил, увидела новобранца. Он удержался чудом. Его электрошокер, вырванный из рук, зацепился ремешком за поручень у потолка, а сам парень вцепился в него обеими руками, повиснув, как маятник над зияющей пропастью. Его лицо было маской чистого ужаса. Он видел, как исчезли его товарищи. Мозг отказывался обрабатывать реальность. Илона не стала ждать, пока тот придёт в себя. Она дёрнулась, используя остатки химической силы, и подтянулась на руке, вновь оказавшись на полу, прижимаясь спиной к прочной переборке рядом с дверным проёмом. Холодный ветер рвал на ней одежду, но эта стена была её спасением. На полу она нашла острые кусачки, вывалившиеся из ящика медика. Один зуб был отломан, оставив длинный, загнутый и острый как бритва шип.       Новобранец, увидев её движение, наконец зашевелился. Ужас в его глазах сменился истерическим гневом. Он отцепил шокер, упал на пол и, шатаясь, пошёл на неё, размахивая дубинкой, с которой ещё свисали синие искры. Поединок в аду сквозняка был клоунадой ужаса. Они оба едва держались на ногах, хватаясь за всё, что можно. Илона уворачивалась от размашистых ударов, пропуская сквозь себя слабеющие разряды, которые лишь заставляли её мышцы дёргаться. Красные глаза горели концентрацией. Каждый шаг и каждый наклон был выверен до миллиметра — одно неверное движение, и её вышвырнет в ту же бездну. Она не могла позволить себе прыжков. Только контратаки в ближней дистанции. Парень, обезумев, наносил удар за ударом. Один раз дубинка угодила ей в плечо, другой скользнула по ребрам. Боль была острой, но заблокированной химией. Она отступала, прижимаясь спиной к стене, всё ближе к краю проёма. Ветер выл позади неё, обещая ледяное забвение. И когда он, уверовав в её слабость, сделал слишком широкий замах, Илона совершила своё встречное движение. Она проскочила под его рукой и, используя весь вес своего тела, воткнула острый шип кусачек ему в ухо. Глубоко, до упора, в мягкий хрящ и дальше, к тонким костям и мягким тканям черепа. И тогда он замер. Его глаза округлились от непонимания, затем наполнились невыразимой болью и ужасом. Рука с электрошокером бессильно опустилась. Из раны хлынула тёмная кровь, её мгновенно срывало ветром. Илона не дала ему упасть. Её рука, всё ещё сжимающая окровавленные кусачки, переместилась на воротник его брони. Она развернула его тело лицом к белой пляске смерти за бортом и со всей оставшейся силой, которая была не в мышцах, а в нечеловеческой воле к жизни, вышвырнула его в бушующую пургу. Он исчез без звука, поглощённый снежной мглой, став последней жертвой этого стального гроба, несущегося средь вихря над городом. Илона отшатнулась от проёма, прислонилась спиной к спасительной стене и просто дышала, глотая рвущий лёгкие воздух. Перед ней зияла чёрная дыра, ведущая в никуда. А впереди, в кабине пилотов, были двое последних врагов. И челнок, всё ещё несущийся к цели, которую она теперь должна была изменить. Её три часа только начались. И первый, самый кровавый акт был завершён.       Илона глянула на зияющую пасть за бортом, на эту красивую, ослепительно-белую, солнечную пустоту. Снежный шторм, освещённый утренним солнцем, превращался в слепящую пелену, где небо сливалось в одно молочное месиво. Бесконечный ледяной вакуум, пожирающий свет и форму, завораживал своей безжалостной чистотой. Мозг Илоны за миг пытался выдать решение. Но миг оказался слишком долгим. Яростный пинок в спину пришёлся точно между лопаток, туда, где корсет «Риб-Лок» не закрывал её позвоночник. Удар был наполнен ненавистью и прошиб насквозь, выбив весь воздух из лёгких. Её тело, уже стоявшее у самого края, полетело к пропасти. В ушах засвистел ветер, зовущий в свои ледяные объятия. Илона не сдалась. Даже в этом падении её тело, выдрессированное тысячами часов тренировок, сработало на автономном режиме. Она перевернулась в воздухе, используя инерцию, как акробат на невидимой трапеции. Уже почти пересекая роковую черту, она вдруг остановилась, зависнув над белой смертью, и рука, выброшенная вперёд в последнем спазмолитическом усилии, вцепилась во что-то твёрдое и холодное. Торчащий обломок гидравлической линии, оторванный при падении трубы. Огрубевшие пальцы сомкнулись вокруг него с силой, которая шла из самой глубины химикатов в её теле. Она повисла, ноги уже болтались в ледяном потоке, рвущемся в салон. Ветер, свистящий со скоростью падения, хлестал её по лицу и телу, пытаясь сорвать. Лишь сейчас, в этой тишине между сердцебиениями, до неё дошёл весь ужас: под ней морозное, колючее одеяло крыш, башен и улиц Синеграда, утопающее в метели. Высота достаточная, чтобы разбиться вдребезги. Челнок, изрыгая из раны в борту клубы пара и снега, пролетел у центральных шпилей города и нёсся к угрюмому силуэту вдали — к Пауку, особому зданию закона, чьи урановые стены уже отбрасывали мрачную тень на весь район. Дыхание Илоны превратилось в короткие всхлипы. Она чувствовала, как её хватка ослабевает, пальцы немеют. И тогда над ней возникла тень. Второй пилот, в глазах которого горела скорбь, превращённая в топливо для мести. Скорбь по тем, кого она отправила в ледяную могилу. В его руке блеснуло лезвие аварийного топорика, выдернутого из крепления у кресла. Мужчина закрепился на месте, вонзив пальцы свободной руки в раму разбитого иллюминатора, чтобы не быть сметённым потоком. Он завис над ней, как палач над эшафотом, готовый перерубить последнюю нить. Илоне не оставалось выбора. Расчётливый мозг, всё ещё ясный от «Нейро-Синхрона», выдал единственный возможный вариант с шансом выше нуля. Её глаза встретились с его, и она отпустила руку. Но тело рванулось не назад, а в салон. И в этом движении её рука железной хваткой схватила пилота за запястье той руки, что держала топорик. Оба вывалились за борт.       Инстинкт самосохранения не подвёл его. В момент, когда её вес рванул его вперёд, его вторая рука впилась в тот же обломок трубы, за который только что держалась она. Но теперь он держал не только себя, но и гусарку. Так они и повисли: он — одной рукой за трубу, другой — в мёртвой хватке Илоны, и сама она, держась только за его запястье, ногами в пустоте. Их тела качались на ветру, как маятники над городским адом. Солнце, пробивающееся сквозь снежную пелену, освещало эту сюрреалистичную картину: два смертных врага, связанные одной хрупкой цепью из плоти и воли над крышами Синеграда. Пилот, охваченный паникой, закричал от кристально ужаса. Широко раскрытые глаза уставились вниз, на удаляющиеся под борт шаттла заснеженные улицы. «Держись крепче, придурок!» — рёв Илоны был сорван ветром, но её пальцы, впившиеся в его запястье, говорили яснее слов: «Умрёшь — утянешь меня за собой. Выживешь — и у меня появится шанс».       — Зеннар! Помоги!!! — его крик был полон мольбы, но Виктор, прикованный к штурвалу, мог лишь видеть эту сцену на мониторе заднего обзора, его лицо оставалось каменной маской. Труба, удерживающая обоих, застонала. Металл, не рассчитанный на такую нагрузку, начал гнуться с медленным скрипом. Они начали скользить вниз, сантиметр за сантиметром. Паника, холодная и липкая, заползла в самое их нутро.       — ЗЕННАР, МАТЬ ТВОЮ!!! — вопль пилота был финальным аккордом отчаяния.       И тогда Виктор среагировал. Его руки на штурвале совершили противопоказанное в любом учебнике движение. Он закрутил челнок. Машина, и без того повреждённая, с дырой в борту, завалилась на бок прямо в воздухе. Центробежная сила стала их новым противником и союзником. Илону, висящую снаружи, прижало к обшивке. Пилот, вцепившийся в трубу, ощутил, как его почти отрывает, но новая сила вдавила его в разбитый иллюминатор. А потом челнок, завершая рискованный манёвр, опрокинулся почти на девяносто градусов. Илона и пилот провалились внутрь, с грохотом и скрежетом пронесясь по обшивке и рухнув в груду обломков на полу салона. Челнок с дрожью и воем перегруженных двигателей начал медленно возвращаться в горизонтальное положение. Илона с новой болью во всём теле лежала на холодном полу. Она открыла глаза, и первое, что почувствовала — железные пальцы на горле. Пилот, недавно висевший на волоске от смерти, теперь сидел на ней верхом. Его глаза были безумны, в них не осталось ничего, кроме слепой ярости. Мозолистые руки сжимали её шею, перекрывая дыхание. Она чувствовала, как её лёгкие, и без того обожжённые ледяным воздухом, тяжело сжимаются. Темнота поползла с краёв зрения. Металлический пол подрагивал, а холод проникал сквозь ткань. Она лежала под ним, почти беспомощная, с одной рукой, зажатой между их тел. Несмотря на слабость от удушья и звон в ушах, она заставила своё тело сработать на остатках рефлексов. Её ноги, проплывая под врагом, согнулись в тазобедренных суставах, подтягивая колени к груди для удара. Мышцы живота, невзирая на боль от рёбер и корсета, напряглись в тугой комок. Затем последовало взрывное распрямление. Стопы, обутые в тяжёлые берцы, выбросились вперёд и вверх, точно в солнечное сплетение пилота. Удар выбил из мужчины весь воздух. Он отлетел и врезался спиной в приборную панель. Илона не ждала, кипящий гнев был топливом в этом затяжном поединке. Она рванулась вперёд. Единственная рука нанесла удар кулаком в стену над головой врага — тот успел уклониться. Удар оставил на обшивке вмятину, забрызганную кровью с её рассечённых костяшек.       — Виктор! Помогай! — голос пилота был полон животной мольбы. Звук отстёгивающегося ремня в кабине пилота позади Илоны стал для неё сигналом опасности, но её тело было развёрнуто. Сильные руки Виктора уже обхватили её сзади, не за талию, а выше, сцепившись на груди, чтобы сковать единственную руку. Захват был профессиональным. С яростным усилием он перевернул её через себя, используя её же инерцию. Голова гусарки ударилась о пол, и мир взорвался чёрными провалами. Боль в черепе заполонила сознание. Она беспомощно лежала, её ноги в нелепой позе задели что-то на панели управления. Длинный прочный рычаг ручного управления тягой, который пилоты в спешке не заблокировали. Стопа, рефлекторно дёрнувшись от боли, зацепилась за него и рванула на себя — это стало началом катастрофы. Челнок дёрнулся так, будто его пнул гигант. Внутри всё смешалось. Закон гравитации на секунду перестал работать. Илона, Виктор и первый пилот полетели, как пушинки в центрифуге, ударяясь о стены и потолок. А челнок рванул вверх с такой чудовищной перегрузкой, что всех троих с силой прижало к полу. Двигатели взвыли на запредельных оборотах, выжимая из себя всё. За окном Синеград — его башни, стены, огни — стремительно провалился вниз, превратившись в игрушечный макет, затем в пятно, а потом и вовсе скрывшись в молочно-белой пелене облаков и снега. В салоне воцарилась давящая тишина, дышать было почти невозможно. Грудь сдавливало невидимой гирей. Илона лежала, чувствуя, как её собственный вес вдавливает её в холодный пол. Она видела, как Виктор, лежащий в метре от неё, зажмурился, а из-под его века выступила тонкая струйка крови — лопнули капилляры в глазу от чудовищного скачка давления. «Виктор! Она… направление… и шестую скорость…» — хрип первого пилота был едва слышен. «Да заметил я уже!!!» — голос Зеннара был полон не столько ярости, сколько ужаса перед тем, что она натворила. Он пытался поднять голову, но перегрузка не позволяла. Время потеряло смысл. Это было ускоренное погребение в стальном гробу, несущемся в стратосферу. Они забыли о званиях, долге, мести. Осталось только примитивное существование в тисках неумолимой физики.       А потом всё изменилось. Рёв двигателей сорвался на вой, затем на хрип и… стих. Тяга исчезла. Челнок, достигнув апогея своей безумной траектории, завис на мгновение в ледяной тишине на границе пространства, а затем рухнул вниз. Невесомость сменилась чувством падения. Тела оторвались от пола. Илона, вцепившись здоровой рукой в ближайший поручень, увидела, как два пилота врезаются в потолок, а затем снова падают, когда челнок начало крутить и бросать в штопор. Пальцы Илоны, скользя по панели в отчаянной попытке найти опору, на секунду легли на штурвал. И в этот миг разум, даже в падении, сработал быстрее всего остального. Она дёрнула штурвал на себя, пытаясь прекратить бесконечное падение. Двигатели, перезапущенные аварийной системой, взревели с новой силой, и теперь они толкали вперёд с сокрушающей скоростью. Челнок выровнялся в пологом, стремительном пике вперёд. Перегрузка сменила вектор. Теперь она прижимала всех к задней стенке салона. Виктора и первого пилота впечатало в переборку, как насекомых в смолу. Илона, сидящая у штурвала, чувствовала, как рёбра вдавливаются в кресло, а голова тяжелеет, пытаясь оторваться от плеч.       Синеград за окном давно исчез. Мелькали цветовые поля: белое, серое, коричневое. Всё сливалось в сплошную размытую полосу. Они покинули не только «Великое Ханство». Они прошивали насквозь территории фракций, словно пуля, не оставляя времени даже на осознание того, насколько далеко их уносит безумный шаттл. Шум стал иным, зловещий гул трения об атмосферу, будто сам воздух не хотел их пропускать. А за окном, вдалеке, сквозь пелену, начало проявляться нечто новое. Жёлто-бурая ядовитая мгла. Небо, лишённое синевы. Земля, покрытая радиоактивным инеем и трещинами. Они неслись прочь с севера. Неслись к тому, что все обитаемые зоны называли одним словом, полным ужаса: Юг. Радиоактивная пустошь, где заканчивались карты и начиналось безумие. И челнок, этот стальной гроб с тремя полумёртвыми душами внутри, нёсся прямо в его ядовитое сердце, не оставляя им ни шанса, ни выбора.

***

      Зимние леса, ещё секунду назад бывшие чёрно-белой картиной, сменились инфернальным пейзажем. Мёртвые деревья скрючились в последних предсмертных судорогах, их стволы почернели и покрылись язвами, похожими на открытые раны. Реки превратились в застойные, мутно-серые жилы, пульсирующие под химической плёнкой. Воздух за бортом стал бульоном из ядов, и каждый километр, прожигаемый шаттлом, отдавался в салоне тяжестью в костях, ощущением медленного отравления самой реальности. Зелёный и удушающий туман цеплялся за обшивку. Его сладковато-гнилостный, с металлической ноткой озона и горьким послевкусием распада запах просочился внутрь. Он обволакивал лёгкие, не давая им наполниться полностью. Первого пилота охватило состояние, это были спазматические рыдания лёгких, пытающихся отторгнуть яд. Он бился в конвульсиях, слёзы текли по его лицу, смешиваясь с чёрной сажей и кровью из носа. Виктор, стиснув зубы, пытался дышать редко и поверхностно, но его единственный уцелевший глаз слезился и жгло, а в горле стоял ком едкой горечи. И только Илона лежала неподвижно. Её гусарская физиология, когда-то выточенная для выживания в самых адских условиях, начала сопротивление. Её лёгкие фильтровали токсичный воздух медленнее, но верно, как угольный фильтр. Она чувствовала острый и отвратительный запах, но её тело не сводило судорогой. В красных глазах отражалась ирония судьбы и проницательная ясность. Илона, ходячая катастрофа с отсчитанными часами жизни, оказалась самой живучей в этом летящем гробу. Её часы умеренно тикали, но часы этих двоих, похоже, шли к нулю куда быстрее.       Челнок, словно раненый ястреб со сломанным крылом, рухнул из ядовитого неба в объятия мёртвого леса. Его падение являлось агонией, медленное и неумолимое скольжение сквозь едкий туман, что окутывал Пустошь. Гниющие деревья, чьи ветви больше походили на обугленные кости, протягивались к нему, будто призрачные руки из забытой преисподней, жаждущие увлечь за собой в вечный мрак. Тишина, что предшествовала концу, была самой ужасной. Тишина гниющей плоти, затаившегося дыхания земли, отравленной до самых недр. И сквозь эту тишину прорвался рёв. Он начался как низкочастотный гул, заставивший вибрировать металл обшивки и кости внутри тел. Это был звук, рождавшийся в самой плоти Пустоши, будто чудовищный пласт земли содрогнулся и застонал. Гул нарастал, и в нём смешались ярость медведя, скрежет ломающейся скалы и вой радиоактивного ветра. Он проникал сквозь уши прямиком в мозжечок, пробуждая древний ужас — инстинктивное знание о том, что поблизости есть нечто большее, сильнее и бесконечно враждебное. Искусственный интеллект шаттла, чьи системы агонизировали вместе с кораблем, выдал последнее предупреждение. Синтезированный голос, лишённый паники, прозвучал как приговор: «ВНИМАНИЕ! ВЗРЫВНОЙ СНАРЯД НА КУРСЕ. ЭКСТРЕННАЯ ОПАСНОСТЬ». Мир за зияющей раной в борту вспыхнул коротким ослепительным солнцем. Ракета, оставившая в зелёном тумане огненный шлейф, была воплощением бездушной точности. Илона, прижатая к полу перегрузкой, не увидела её — она лишь почувствовала, как холод, не имеющий ничего общего с температурой, разливается по жилам. Времени на мысль не было. Только инстинкт — свернуться, втянуть голову и приготовиться к концу света. И мир взорвался. Удар пришёлся как удар гигантского кузнечного молота по наковальне из титана. Огненный кулак ворвался в левый отсек, вырвав тонны металла, проводки и пластмассы, превратив их в сноп адских искр и клубящуюся шрапнель. Челнок получил смертельную рану. Его корпус с чудовищным скрежетом переломился в талии. Носовая часть, оторвавшись, завертелась в отдельном безумном пируэте, прежде чем исчезнуть в тумане. Оставшаяся часть в виде обезглавленного пылающего трупа корабля продолжила падение, теперь бесконтрольно кувыркаясь. Чёрная и ядовитая земля стремительно неслась навстречу. Внутри того, что ещё оставалось от салона, воцарил хаос, достойный самых мрачных фресок, изображающих падение в бездну. Незакреплённые обломки, клочья изоляции, тела — всё смешалось в смертельном карусели. Свет погас, сменившись тревожным багровым свечением аварийных ламп и отблесками внешнего пожара.       Столкновение с землёй было поглощением. Поверхность Пустоши вокруг была сплошной мёртвой равниной, покрытой ядом и скрюченными останками деревьев. Но челноку, в его слепом падающем кружении, было суждено иное. Он рухнул прямо в широкую, скрытую туманом трясину — естественную впадину, наполненную чёрной вязкой жижей. Это был густой бульон из разложившейся органики, химических осадков и радиоактивной слизи. Шаттл упал с глухим чавкающим всплеском, его корпус погрузился в трясину, которая приняла его как плотную сопротивляющуюся среду. Инерция была ещё слишком велика. Челнок проскользил вперёд, продавливая себе путь, как раскалённый нож в сале. Чёрные волны жижи вздыбились по бортам, затопляя пробоины, гася огни шипением и едким паром. Огромные пузыри болотного газа с гулким бульканьем лопались на поверхности, выпуская запах тухлых яиц и гнили. Торможение было долгим. Металл стонал, рвался и скрипел под давлением со всех сторон. Наконец, с последним судорожным вздохом искалеченного каркаса, движение прекратилось. Челнок замер, погружённый по пояс в чёрную пучину. Его носовая часть и кабина, пробившие путь глубже всего, ушли под жижу почти полностью. Хвостовая часть с зияющей дырой от взрыва и сорванной дверью задралась вверх, как неуклюжий хвост утонувшего дракона, образуя единственный относительно сухой и доступный выход из этой металлической могилы. Вокруг места падения, за пределами зыбкого болотного кратера, расстилалась плоская, мёртвая земля, покрытая трещинами и уходящая к горизонту, где чернели её гниющие леса. Но между этой твёрдой землёй и выжившими, если те остались, лежало несколько десятков метров предательски засасывающей топи, в центре которой, как надгробный памятник, торчал искорёженный хвост шаттла.

***

      Прерывистый кашель Виктора Зеннара послышался внутри металлического кокона. Он пришёл в себя первым, откашливая чёрную маслянистую жижу из лёгких. Они лежали в тесном и перекошенном пространстве салона, который теперь мало напоминал транспортное средство. Небольшая кабина пилота была смята и отделена от основного отсека лишь рухнувшей перегородкой, через которую торчали клочья измазанной чёрной слизью проводки. Сам отсек, рассчитанный на десяток сидений, был деформирован до неузнаваемости. Сиденья были вырваны с креплений, пол вздыбился, а сквозь огромную дыру в потолке и боковой стене — ту самую, которую Илона пробила аварийным люком ещё в небе — сочился ядовитый свет Пустоши и капала чёрная болотная вода. Именно через это отверстие улетел второй пилот ещё до падения. Теперь же оно было их единственным окном в этот новый, гнилой мир. Воздух смердил смесью гари, озона и запаха разложения. Илона очнулась с ощущением, будто её тело спрессовали в тисках. Химия в крови по-прежнему работала, отсекая боль, но не могла скрыть чудовищной тяжести. Дрожащие зрачки метнулись к дыре. Выход из этого железного гроба. Она двинулась первой, беззвучно, с трудом вытаскивая ноги из густой жижи, постепенно поднимавшейся с пола и заполняя разгромленный салон.       — Двигай, сержант, — в хриплом голосе не осталось ничего, кроме презрения.       — Или оставайся тут гнить и заверши драматичную историю своего отряда.       Виктор поднял голову. Его единственный уцелевший глаз, налитый кровью, полыхал такой ненавистью, что, казалось, мог прожечь металл.       — Мой отряд… Всё… Из-за тебя, сумасшедшая тварь! — он вопил, с трудом выталкивая слова.       — Ты убила каждого.       — Вы хотели посадить меня в клетку, — парировала Илона, уже цепляясь рукой за край дыры.       — Любой из вас поступил бы на моем месте так же — это была самооборона. А теперь твой выбор: либо ныть тут, либо пытаться выжить. Мне плевать, — она без усилия подтянулась и исчезла в проёме. Виктор, стиснув зубы до хруста, пополз за ней. Каждый мускул горел, каждый вдох обжигал лёгкие, но мысль о том, чтобы остаться в этой луже и позволить гусарской твари уйти, была невыносима. Ненависть стала для него мотивацией. Илона уже стояла на наружной поверхности шаттла, оценивая болото вокруг.       — Тридцать метров до твёрдой земли, — констатировала она без эмоций.       — Глубина неизвестна. А что насчет тебя, — повернулась она к вскарабкивающемуся из отверстия Виктору.       — Несёшь ответственность за себя сам.       — И куда ты пойдёшь, а? — прошипел Виктор, с кряхтением выпрямившись, стоя на верхушке челнока.       — У тебя нет руки. Ты сдохнешь здесь через считанные часы, когда вся твоя химия начнет сдавать. Я видел, как тебя накачали, слышал твой прогноз.       — До конца этого времени я успею дойти до леса, — холодно бросила Илона, отламывая от панели длинный металлический прут.       — А там посмотрим. Может, тебя там кто-нибудь сожрёт первым. Освободит меня от необходимости прикончить тебя самой, — она не стала ждать его ответа. Первый рывок — на торчащий из топи обломок крыла. Второй — на плавающий островок жёлтой слизистой растительности. Илона двигалась с неестественной ловкостью, используя шест для баланса и прощупывания дна вокруг. Тело женщины работало на последних парах химического форсажа.       Виктор, оставшись один, в ярости швырнул в топь обломок пластика. Ненависть к ней кипела в нём, но желание выжить было сильнее. Он сбросил тяжёлый мокрый бронежилет и, с трудом повторяя её путь, ступил в болото.       — А знаешь, за что они называют вас ксено-выродками? — крикнул он ей вслед, пытаясь заглушить страх и сосредоточиться на злости.       — Не за силу. А за вот это! За эту пустоту внутри! Ты даже за своих не вступишься! Ты вообще ни за что не вступишься!       Гусарка промолчала, концентрируясь на своих движениях. Они преодолевали болото, будто два враждебных призрака, связанных одной целью. Ближе к берегу, когда нога Виктора провалилась и он уже начал погружаться, Илона, стоя на твёрдой земле, обернулась. На её лице не было ни беспокойства, ни злорадства. Она молча протянула ему свой шест. Виктор ухватился, и она одним резким движением вытянула его на берег. Теперь они стояли на твёрдой потрескавшейся почве, покрытой радиоактивной пылью. Одежда их струилась чёрной жижей. За спиной, как надгробный памятник, в болоте темнел остов шаттла. Впереди лежала бескрайняя вымершая равнина, упирающаяся в стену гнилого леса. Виктор, тяжело дыша, посмотрел на неё.       — Спасла, чтобы убить? Отомстить за арест?       Илона медленно повернула к нему голову. В её глазах была бездонная усталость.       — Ты не стоишь и пули. Иди уже своей дорогой, — она развернулась и удалилась прочь, не оглядываясь, её силуэт быстро растворялся в зелёном тумане.       Система неотложного мониторинга здоровья, вживлённая в модифицированный чип каждого солдата МОООПа, была тихим голосом разума в теле Виктора, охваченном болью и яростью. Обычно она отчитывалась скупыми зелёными строками в углу зрения. Сейчас же она проецировала в его сознание развёрнутую диагностическую таблицу, подсвеченную тревожным оранжево-красным сиянием — цветом критического статуса. Ему отчётливо, как на голограмме, виделся его скелет: трещины в рёбрах, компрессионная нагрузка на позвоночник, грозящая в любой момент обернуться параличом ниже пояса. Его лёгкие отображались двумя мутными, отёкшими мешками, залитыми чёрной ядовитой жижей. Процент оксигенации падал с каждым вдохом. Токсины Пустоши — код XR-7b — идентифицированы. Скорость нейтрализации: 0%. Поражение ткани: прогрессирующее. Это был приговор: яд в теле медленно в нём растворялся. Сердце билось с дикой аритмичной частотой, пытаясь протолкнуть отравленную кровь через сужающиеся сосуды. На экране разума мигал показатель падающего кровяного давления — предупреждение о надвигающемся кардиогенном шоке. Данные по его правому глазу были просто цифрами снижения. Данные по левому — короткой строкой: «Капиллярное кровоизлияние сетчатки. Давление 28 мм. Функциональная потеря: 87%. Прогноз: необратимый». Виктор Зеннар остался стоять один на краю болота, сжав кулаки с ненавистью, горечью и осознанием тотального поражения, жгущим грудь изнутри.