Роль Ловетт

Миша устало трёт глаза в попытке отогнать навязчивые мысли. Работа над «Тоддом» ещё не началась, но голова уже была забита многочисленными идеями… как заманить Андрея в постановку. Если честно, он и сам не до конца понимал, почему ему это так важно, просто где-то в груди засело предательски щемящее чувство, что разойдись они по разным проектам — и всё тотчас пойдет наперекосяк. Они обязательно потеряются в суматохе дней и растворятся каждый в своих делах. Горшенёв этого не хочет, хочет, чтоб как всегда — идей через край, у обоих глаза блестят и чешутся руки. Но у Князева огня в глазах нет, его уже, кажется, от одного упоминания оперы тошнить начинает, оттого он и ретируется, стоит лишь Михе о ней заговорить. А он всё предлагает, потому что фантазии яркими красками проливаются в его сознании: в них Андрей предстаёт в образе то священника, друга и соратника, то судьи, полной противоположности. Почему Ловетт встала в один ряд с персонажами, которые, видите ли, подойдут Князю, было тайной за семью печатями. Ловетт ведь любовь всей жизни Тодда, та, кто пойдёт за ним куда угодно, невзирая на любые преграды. Андрей, он… не пойдёт за Мишей, это уже и дураку понятно. Но на любовь всей жизни Андрей чем-то тянет. Андрей в викторианском платье… — Так, стоп, — одёргивает Горшок сам себя, перемаргиваясь со своим отражением в зеркале. Фантазии точно куда-то не туда поплыли, они оба давно эту страницу своих жизней смяли и бросили в дальний угол. Андрей предпочитал делать вид, что прошлое в прошлом, Миша же это прошлое лелеял где-то под сердцем, но не жил надеждой, что у них вот-вот всё наладится. Лучше не фантазировать, а вспоминать, как ещё пару лет назад всё было по другому. Миша гонит мысли о Ловетт всеми возможными способами, идею вслух не озвучивает, только проникновенно смотрит на Андрея, пока тот не видит. Хотелось бы, чтобы не видел — обычно он всегда замечал, когда взгляд больших влажных глаз останавливался на его макушке. Теперь всё иначе. Теперь Князь игнорирует, а Горшок всё смотрит. И видит Ловетт. В густой темноте разглядеть что-либо невозможно, она словно патока, хоть ложкой собирай. Глаза ещё не привыкли, поэтому передвигаться приходится на ощупь. Идти тяжело, в ногах шуршит пышная ткань, а по загривку бегут мурашки. Кажется, что окружающий мрак смотрит на него тысячью пар глаз. Или хотя бы одной. Вдруг Мишу прижимают к себе за плечи, и его спина прислоняется к чужой груди. Ещё мгновение — и к шее взмывает лезвие, замирает в считанных сантиметрах от кожи, сверкая в озарившем мрак фиолетовом свете. Его руки облегает шёлк высоких перчаток, в ногах раскинулась пышная кружевная юбка, а туго затянутый корсет обрамляет силуэт. Хочется было задуматься, что вообще происходит, но слова просто на ум не идут. Дыхание перехватывает сначала от собственного вида, а затем — и от знакомых рук. Андрей рывком разворачивает его к себе, наклоняет прямиком к полу, как в танце, а сам нависает над ним, сумасшедшим взглядом всматривается прямо в глаза. На себя он не похож: на его висках седина, тёмная рубаха не по размеру, кожа бледная, глаза дикие, смесь тёмных оттенков. Внутренности обдаёт безумием и тенью безразличия. — Ты меня предал, — цедит сквозь зубы Князев. Его дыхание опаляет лицо, от чего дрожь бежит по всему телу. В его руках хочется раствориться. — Нет, — выдавливает из себя Горшок, судорожно вдыхая. Он тянет руки к его лицу, ощущает под мягкой шёлковой тканью линию подбородка, ведёт пальцами аккуратно по коже. — Я просто люблю тебя больше жизни. Горшенёв сам тянется к чужим губам и вовлекает своего «Тодда» в поцелуй. Неторопливо и медленно, осторожно. Смакует страх, забившийся в коленях, но всё-таки жмётся ближе, пропадая в чужих объятиях. Так желанно и тепло, он ждал этого очень давно и безмерно скучал. Князев подхватывает его, роняет опасную бритву из рук с оглушительным звоном и прижимает всем весом к металлическим поручням. Впечатывает спиной, хватает за волосы и тянет вниз, облизывая шею и ключицы, тут же кусает обнажённую кожу. Миша хрипло стонет, впивается пальцами в бока. Андрей его держит — сам он стоять не может, от накатившего возбуждения ноги сводит мелкой дрожью. Хочется часто дышать, хныкать, вдыхая такой родной запах. В его влажных глазах отражается неоновый свет, а напротив — манящая тьма. Князь покрывает его шею и грудь кусачими поцелуями, ведёт языком по плечам, оттягивает ворот платья, чтобы обжечь горячим дыханием нежную кожу. В его руках Миша плавится, возбуждение оседает в низу живота. Платье мешает, он хочет, чтобы Андрей порвал его прямо на нём, чтобы кожей к коже. Вместо этого Князев скользит ладонями по его ногам, задевает пальцами повязку, рвёт кружевное белье, оставляя платье нетронутым, по-хозяйски хватает за бедра и рывком прижимается вставшим членом. Тихо и хрипло смеётся куда-то в подбородок; Горшок вторит ему стоном, шарит непослушными руками по чужой груди. Он тянет за шнурок рубахи, распускает его, оголяя кожу. Льнёт к ней губами, целует нежно, будто в отместку Андреевской грубости. — Я бы так хотел быть с тобой, — одними губами шепчет Горшенёв и задыхается в сладком стоне, когда чужая рука ложится на его член. Стон с его губ тут же сцеловывают, Князь сминает своими губами его, целует напористо, проникая языком в чужой рот. Скользит им по зубам, нёбу, увлекает Мишин язык и в конце концов мажет по опухшим от поцелуев губам. — Но ты свой выбор сделал, — рычит ему в ответ Князев. Он разворачивает спиной к себе, хватает за волосы и грубо впечатывает в поручень. Миша хватается за него, разом прогибаясь в пояснице, и льнёт ягодицами к чужому паху. Молча просит, нетерпеливо трётся. В него почти сразу входят до упора. Перед глазами всё плывет, в уголках скапливаются слёзы, а сдерживаться не удаётся. Он стонет громко и хрипло, срывая голос до боли. Андрей рьяно в него вбивается, хватает рукой за шею и душит до хрипотцы; второй гладит по бедрам, лезет пальцами под кружевную резинку чулок, дёргает ремешки подвязок. От этого член дергается и ноет, хочется самому прикоснуться, но когда он тянется навстречу, его руки тут же хватают и сжимают мёртвой хваткой над головой. Миша думает, что в таком спектре чувств он и без рук сможет кончить. Хочется увидеть себя со стороны, хочется, чтобы Князев не прекращал кусать и целовать его плечи и спину. Голова от возбуждения кружится, приходится откинуть её на плечо Андрею, неловко коснуться губами щеки в попытке заглушить стон, изливаясь на ткань задранной юбки. В послеоргазменной неге его бьёт крупная дрожь, а стоны сменяются сиплым дыханием. Миша скулит, когда Андрей кончает в него, и, лишившись поддержки, падает на колени, проваливаясь куда-то в бездну. Горшок вздрагивает в кресле и судорожно хватает ртом воздух, трёт затуманенные глаза. В паху тянет, в штанах тесно, а картина собственного сна оседает в мозгу получше, чем мысли об опере. Прогнать эти мысли не получается, даже после того, как он суёт голову под холодную воду. Он больше подходит на роль Ловетт. Он бы и сейчас побежал за Андреем куда угодно. Только Андрей одержим не им и не местью. Ему нравится в сказках, и он тоже пойдёт до конца.