Девочка в зелёном шарфе

Зима властвовала безраздельно, и в этой тихой, но упорной борьбе между ледяным ветром и всепоглощающей тишиной, словно хрупкий цветок, росла маленькая рыжеволосая девочка. Снег, завораживающе кружась, укрывал маленький, просевший под бременем лет домик, из окон которого тусклый свет пробивался на замерзшую землю, отражаясь в ней мерцающей пеленой. Мороз разукрасил щеки девочки румянцем, но пальцы рук и ног уже теряли чувствительность. Всё это было так не похоже на городскую суету, ставшую для неё привычной. Здесь не было бесконечного гула ремонтных работ за стеной, криков соседских детей, рева машин и удушающей грязи. Вдохнув морозный воздух, выпустив в ночное небо клубок пара, рыжая вновь принялась расчищать дорожку от снега. —«Нужно успеть до его приезда,» — промелькнуло в её голове, когда она убирала непослушную прядь рыжих кудрей под шапку. Холодок пробежал по спине, заставив её поежиться, откидывая очередную лопату снега. Она всматривалась в чащу тайги, где зарождалась манящая своей таинственностью тьма. Звуки хрустящего под ногами снега вдруг стихли, и в этой зловещей глубине что-то промелькнуло между деревьями, вновь растворившись в темноте. «Показалось,» — подумала девочка, поправляя варежки. —А…с…я… — пронеслось медленное шептание из лесной чащи. Рыжая вздрогнула, застыв на месте, парализованная странным чувством тревоги. Тайга словно звала её к себе, манила, чтобы забрать в свои ледяные объятия. Она вновь вгляделась в темноту, где ветер в своем причудливом танце зачаровывал ветви деревьев, и в тишине морозного вечера слышался скрип коры под его давлением. —А…ся… — повторилось вновь, уже отчётливее. По спине и рукам девочки пробежали мурашки. Казалось, вот-вот сердце выскочит из груди, а легкие испустят последний вздох. —Ася! Домой, замерзнешь! — раздался немного хриплый, но твердый женский голос. —Иду, — голос вернул Асю в чувство, и она обернулась. На пороге дома стояла невысокая, немного ссутулившаяся женщина. Серая шаль покрывала её голову, а валенки доходили до колен. Ася вернула лопату в сарай, задержавшись лишь на мгновение, чтобы еще раз взглянуть во тьму, словно чего-то ожидая. —Идёшь ты? Чай остынет! — вновь позвала ее женщина. Ася отряхнула налипший на штаны снег и направилась к крыльцу. Дома было тепло и уютно, пахло свежезаваренным чаем и ароматными, пышущими жаром пирожками. —Асенька, совсем замерзла, — проговорила женщина, обхватывая лицо девочки своими морщинистыми, но такими теплыми руками. — Скорее садись пить чай! —Бабушка, — тихо позвала её Ася, с трепетом обхватывая кружку горячего напитка. — Спасибо. —Не за что, золото моё, ты так много трудилась, весь двор вычистила, а на улице зима лютая, детушек нынче не жалеет… — бормотала бабушка, хлопоча по кухне, готовя ужин. — Холодрыга, что собаку на улицу не выгонишь, а папашка твой гонит тебя работать… — она осеклась, покосившись на реакцию внучки, но та сидела неподвижно, устремив взгляд куда-то в стену. — Ох, не этому я его учила, ох, не этому… Бабушка металась по кухне, словно собиралась накормить целый батальон солдат. Но стоило ли говорить? Она так давно не видела свою единственную внучку. Болью в сердце отзывались шрам на её лице и небольшие ссадины, худое тело и бледное лицо, на котором почти не появлялась улыбка. —Асичка, ты покушала? — мягко спросила бабушка, ласково улыбаясь. —Да, спасибо, бабуль, я пойду в комнату, — ответила Ася, сползая со стула и ступая по скрипучему полу. В окне отразился свет фар подъезжающей машины. Ася замерла, сердце бешено заколотилось, а руки задрожали. —Васинька, это я ее попросила закончить пораньше, ты же сам видел, какая стужа, заболеет ведь, лечить придется, а травушек только у Вали просить за несколько верст… — тараторила бабушка, теребя край фартука. Рыжая слышала, как с глухим стуком тяжёлая бляха военного ремня опустилась на тумбочку в коридоре. Кровь быстрее побежала по венам, и щёки девочки залились румянцем. Она медленно опустилась на кровать, поджала ноги к груди, обхватив их так сильно, что казалось, тело вот-вот разорвётся на части, разбрызгав внутренности по стенам и белоснежной простыне. В зеленых глазах Аси мелькнул испуг. Отец торопливо прошел по коридору и распахнул дверь. Он стоял перед ней, маленькой, испуганной девочкой, что-то шепчущей себе под нос. Он поднял ремень с тяжёлой бляхой, которым подпоясывал брюки, и резкий, приглушённый удар пришелся по руке, прикрытой тонкой тканью кофты. Ася едва сдержала крик, а бабушка вздрогнула, молча глядя на своего сына… —Мне не больно, не больно… — повторяла Ася про себя. Ударов было всего несколько. Остудив свой пыл, отец бросил ремень в угол комнаты и поспешно удалился в темный коридор. —Не больно… — шептала Ася, раскачиваясь на кровати. Бабушка без слов подбежала к внучке и обняла её. Горячие слезы обиды и злости катились на плечо старушки. Боль была такой сильной, что хотелось кричать и рыдать навзрыд, плечи содрогались, а в горле стоял комок, который никак не мог проглотить. —Асинька, дитятко моё, не плачь, — шептала бабушка, приглаживая рыжие кудри внучки и тихо запела убаюкивающую мелодию:

Нынче в небе не видно луны,

Бродят в темном лесу колдуны.

Говорят, что у озера тут

Даже черти в корягах живут.

Я тебя в новогоднем лесу

На руках по снегам понесу.

Никому никогда не отдам —

Ни чертям, ни лесным колдунам.

Зачарует нас ночь и зима,

Будешь ты колдовать мне сама.

Ты мне юность вернешь и весну,

Под твое колдовство я засну…

Я тебя в новогоднем лесу

На руках по снегам понесу.

Никому никогда не отдам —

Ни чертям, ни лесным колдунам.

Я тебя в новогоднем лесу

На руках по снегам понесу.

Никому никогда не отдам —

Ни чертям, ни лесным колдунам.

Я тебя в новогоднем лесу

На руках по снегам понесу.

Никому никогда не отдам —

Ни чертям, ни лесным колдунам.

Ася все еще дрожала в ласковых объятиях бабушки, но мелодия, так полюбившаяся ей в детстве, успокаивала и убаюкивала. Перед её мокрыми глазами мелькали воспоминания о недалеком, но таком недосягаемом детстве, где не было боли, обиды, насилия, лишь тепло летнего солнца, запах цветущих растений и звонкое пение птиц. Как только внучка уснула, бабушка, поправив одеяло и поцеловав её в лоб, скрылась за скрипучей дверью, надеясь, что кошмары не потревожат рыжую хотя бы во сне. С твердым намерением поговорить с сыном, старая женщина направилась на кухню, где уже вовсю витал запах табака. —Опять ты свою убийственную траву куришь, — пробормотала она, открывая форточку и впуская в дом морозный воздух. —Ты опять ворчишь, — бросил мужчина, стряхивая пепел в небольшую урну. В его серых глазах вспыхнула злоба. — Пластинку бы сменила… —Я не твоя шайка ментов, чтобы ты рот мне затыкал, — собравшись с духом, тихо сказала бабушка. —Слышь, старая, я не просил у тебя говорить о моей работе… — рявкнул отец, затушив сигарету. — Или тебе тоже не хватает порки, чтобы язык за зубами держать? —Эх, дурак, — выдохнула бабушка, складывая руки на груди. — Неужто ты и на собственную мать руку поднимешь, которая кормила и нянчила тебя с малых лет… —Заткнись, дура старая, — ударив кулаком по столу, громко выкрикнул отец. —Цыц, Асю разбудишь! И так еле уложила, — не унималась бабушка. —Эта мелкая мерзавка? Её вообще надо ещё раз выпороть, чтобы знала, как дела заканчивать, а ты не лезь в воспитание, а то наберётся манер от вас, женщин, будет потом по койкам прыгать, — закончил он, особенно выделяя слово «женщин», словно питая злобу ко всем без исключения. —Она ребёнок! — громко возразила бабушка, бросая полотенце на стол. —Старая шкура, — прошипел отец, багровый, как помидор, вцепившись пальцами в стол. Он хотел перевернуть стол, но почему-то передумал и быстро растворился в темноте скрипучего коридора. —Ох, дурак, дурак, — присаживаясь на стул и устремляя взгляд в зимнее небо, шептала бабушка.