Chapter 10
16 октября 2023 г., 10:22
Захват Фоллс-Энда — детище Веры, её собственная маленькая дань уважения Иоанну. Иаков со своей стороны предлагал людей, оружие и возможность воспользоваться своими знаниями касательно тактики, но оставался в стороне, довольствуясь поддержкой, а не ролью лидера. Для него это было фундаментальным изменением позиции, поскольку не приходилось нести одновременно бремя защиты и нападения, но он с титаническим спокойствием терпел, чтобы посмотреть, к чему это приведёт Веру.
Иаков на сто процентов уверен, что ему придётся вмешаться и спасти план, как уже приходилось делать с Иоанном. Вся проблема Иоанна заключалась в том, что он никогда не думал, прежде чем действовать. У него всегда всё было сейчас, сейчас, сейчас, он заводил двигатели, чтобы ехать как можно быстрее, и часто оказывался в свободном падении, когда будущее настигало его — машина без тормозов, несущаяся к краю обрыва. Ему многое хотелось доказать, а на пути всегда стояла собственная гордыня. Он хотел признания, отчаянно жаждал, чтобы люди гордились им, чтобы Иосиф — Отец, особенно Отец — гордился им.
Он жаждал помощи и одновременно считал её слабостью.
Если бы он позвал Иакова на помощь, когда помощник шерифа заставила его спасаться бегством на самолёте, вероятно, Иоанн был бы ещё жив.
На первых их встречах Вера сидит на его столе и болтает ногами, пока Иаков занимается логистикой над развёрнутой картой Фоллс-Энда. Она отвечает хихиканьем на любой его вопрос и несёт загадочную поэтичную чушь до тех пор, пока Иаков не стискивает зубы и не готовится её придушить.
Подобное неуважение приводит в бешенство, но он мирится с ним до последнего. Однажды две недели спустя, Вера слишком усердно болтает ногами, пока Иаков, взбешённый её отстранённостью и нелепым поведением, так похожим на Иоанна, не хватает её за лодыжку и сжимает. Её бедра скользят по столешнице, когда он притягивает её к себе. Карта под ней смялась, разрываясь по краям.
Карие глаза широко распахнуты в неверии и недоверчиво смотрят на его руку, а розовые губы слегка приоткрыты. Свободная нога упёрлась в край стола, а пальцы согнулись в поисках опоры.
— Иаков, — выдохнула она. Вера попыталась выдернуть ногу из его медвежьей хватки, но оказалась стиснута ещё сильнее. Несколько оставшихся ногтей на его пальцах впились в лодыжку, оставляя яркие следы и пульсирующее давление вокруг плоти.
— Если ты не собираешься воспринимать всё всерьёз, я просто сам захвачу грёбаный Фоллс-Энд, — изучая её в тусклом свете, Иаков наблюдает, как она снова пытается вырваться из его хватки. Между бровей пролегла морщинка, а на месте блаженной улыбки появилась резкая складка. Так она выглядит моложе, чем помнил Иаков: маленькая девочка, заигравшаяся в солдата, и сбитая с толку, когда не попадает в цель, и сейчас он понимает, насколько молода она была на самом деле.
Моложе Иоанна, даже моложе Стэйси. Ещё до того, как она появилась на свет, Иаков уже несколько лет отслужил в армии.
Она эффективно управляет Хенбейном, но насколько сложным может быть должным образом контролировать кучку блаженных сумасшедших? Ради всего святого, она отвечает за Путь, а для Отца это своеобразный парк развлечений.
Ему следовало взять всё в свои руки, как только она об этом заговорила. Ошибка, которую он быстро исправит.
— Я знаю, ты хочешь сделать это для Иоанна и понимаю, Вера, но я не собираюсь посылать своих людей на смерть из-за того, что ты считаешь всё это грёбаной игрой, — выплюнул Иаков. Его люди — прекрасные солдаты, а не поехавшие мозгами Ангелы Веры или покрытые шрамами фанатики Иоанна, и хотя они знают, на что идут, Иаков не хочет, чтобы их смерти были напрасными. Не хочет, чтобы они становились пешками в чьей-то детской игре.
Вера снова пытается высвободиться, и он рычит, подтягивая её вперёд, пока она не остаётся ненадёжно балансировать на краю стола. Кончики пальцев её свободной ноги прижаты к полу, удерживая от падения.
Кости её лодыжки кажутся такими хрупкими под его ладонью. Когда она снова дёргает ногой, Иаков сжимает её, пока она не зашипит от боли и не прекратит брыкаться.
— Почему бы тебе просто не вернуться к свои грёбаным Ангелам, а я позвоню, когда дело будет сделано.
— Отпусти меня, — он ещё никогда не слышал у неё таких интонаций, ни мелодичных переливов, ни хихиканья. Голос резкий и острый, готовый покромсать его на куски, если он зайдёт дальше. Более глубокий и ровный, чем её обычный певучий голос. Шипящий шёпот гремучей змеи.
Это почти заставляет его пересмотреть свои следующие слова, но Иаков ни разу в жизни не отступал.
Не отступал перед яростью старика Сида, даже когда ему в лицо тыкали старым кожаным ремнём, влажным от собственной крови Иакова. Он лишь набросился на него, пока во рту чувствовался привкус крови, и нанёс столько сильных ударов, сколько смог, прежде чем огромное тело его отца отбросило его с такой же лёгкостью, с какой спустя мгновение обветренные руки сомкнулись на шее Иакова.
Не отступал в колонии для несовершеннолетних с ублюдком, по сравнению с тем за что сидел он, поджог Иакова выглядел детской забавой. У этого парня не было вообще никаких чувств, абсолютное равнодушие, он уже пырнул одного подростка, прежде чем переключился на Иакова. После этого Иаков сидел в одиночке, окровавленный и израненный, но вышедший из драки победителем, после того как ублюдок проткнул ему ладонь самодельной заточкой. Рука нещадно болела, пульсируя в такт беспокойному биению сердца, когда Иаков страстно желал поделиться этим с Иосифом, куда бы ни занёс его штат Джорджия.
Не отступал, будучи на службе, ни за границей, в Ираке, и уж точно не дома — пьяные лётчики срывают вечеринку в честь недели флота, оскорбляя их братство и семью Иакова. Их было трое против двоих, Иакова и Миллера, и он боролся, сражался, пока Миллер не стал молить его остановиться. Иаков, ты победил, ну же, Иаков! Нам влетит, пора уходить — да стой же ты, ты его убьёшь!
И сейчас он не отступит, старший брат, как и всегда. Перестань сопротивляться, перестань!
— А если я этого не сделаю, что тогда?
Удар пяткой в грудь, прямо по центру почти заживших рубцов, а пальцами ноги в кадык — и он обнаруживает себя лежащим на спине, моргая, глядящим в потолок почти удивлённо.
Иаков перевернулся, когда его стул упал на пол, отпуская лодыжку Веры. Удар сотряс всё его тело, голова ударилась о пол, а шея откинулась на перекладину стула. Перед глазами мелькали цветные пятна, но даже тогда он начал было подниматься, когда почувствовал давление на шее.
Вера весила не слишком много, может, футов сто пятнадцать от силы, но любой вес, давящий на трахею, будет ощущаться как тонна. Цветные круги перед глазами заменяются звездами, когда она перекрывает ему дыхательные пути.
— Тогда произойдёт вот это, — отвечает Вера, а её голос всё такой же ровный. Потрясающая, дребезжащая пустота, которой Иаков никогда раньше в ней не видел. Все эмоции испепелил холодный огонь карих глаз.
Он позволил ей чувствовать себя победительницей ещё мгновение, прежде чем вскинул руку в гипсе, ныряя под её колено, и повалил Веру на пол. От обрушившегося на гипс веса рука взорвалась болью, но оно того стоило, хотя бы ради того, чтобы увидеть удивление, расцветающее в глазах Веры, когда её спина вдруг встретилась с полом.
Иаков скатился со своего стула и сел на неё верхом. Тяжело дыша ей в лицо, он выдохнул, откидывая клубничные локоны и оседлав её живот, прижал руку с гипсом к горлу.
Он ненавидит эту чёртову штуку, хотел, чтобы её сняли ещё вчера, но от неё есть кое-какая польза.
— Похоже, эта авантюра обернулась таким же успехом, как и твой недоделанный план разворошить осиное гнездо. Ты не думаешь, Вера, совсем как Иоанн, и из-за этого его, мать твою, убили, — она сопротивляется, пытаясь высвободить руки из-под его коленей. А вопль боли, срывающийся с её губ, когда он вдавливает колени в её ладони, звенит в ушах, как колокол, заставляя зрение помутиться.
Вдалеке Иаков слышит встревоженные крики своих людей. Тревога пока не поднята, но с каждой секундой она слышит, как всё больше его людей готовятся встать на защиту своего дома.
— Мы не одной крови, Вера, — вспышка боли в её глазах заставляет его обвести губы языком и почувствовать вину. — Но, да поможет мне Бог, если бы у меня была сестра, то ей была бы ты, а в ближайшее время я не собираюсь хоронить никого из своей семьи.
Широко распахнутые глаза изучали его лицо. Слёзы обиды, вскипевшие в уголках, сменились слезами благоговения. Мерцающие, подобно блажи.
— Иаков…
— Я ясно выразился? Относись к этому серьёзно — покажи мне, что относишься к этому серьёзно — или возвращайся домой к своим куклам, Вера.
Дверь распахивается, и в комнату врываются люди во главе со Стэйси. На его ботинках грязь, а рубашка покрыта кровью, влажно поблёскивая на свету. Его грудь лихорадочно вздымается, когда он оглядывает комнату с окровавленным мачете в руках — должно быть пришёл с тренировки, маленький монстр Иакова перенял его вкус к крови, ловко применяя его.
Зрелище, открывшееся перед Стэйси, пугает, а неуверенность омрачает черты его лица, но он всё равно делает шаг вперёд, приоткрыв губы и безмолвно спрашивая: Иаков? Взгляд жёсткий, а плечи расправлены, как будто он бросится вперёд и убьёт Веру, стоит Иакову отдать такой приказ.
Чёрт, от этого у Иакова немного кружится голова. Ему стоит отложить это на потом.
— Хм? — спрашивает Иаков, чуть сильнее надавливая коленями. Сделав это, он отстраняется, обхватывая её тело. Руки Веры дрожат, когда она сжимает его бёдра, а кончики пальцев впиваются в плоть. — Ну так что, Вера?
— Да, — всхлипывает она. Кивает головой, а светлые локоны рассыпаются вокруг. По её щеке катится слеза, которую Иаков быстро смахивает. — Позволь мне показать тебе, Иаков, позволь показать тебе, брат. Я смогу сделать это, я хочу. Ради Иоанна.
***
После этого Вера становится другой. Больше никаких расхаживаний по его комплексу, хихиканий, пения и очарования его людей, пока он не зовёт её со своего балкона, тихо кипя от злости. Больше никаких сидений на столешнице стола и легкомыслия, пока он обдумывает стратегии нападения. Её прелестный эльфийский образ рассеян, оставлен в Хенбейне, в её театре. Новая Вера должным образом садится за стол рядом с Иаковом и кратко отвечает, продумывая идеи. Новая Вера меньше времени уделяет своему красивому белому платью, сладкому запаху и музыкальному смеху, а всё больше сосредотачивается на оскаленных зубах и холодной ярости в глазах. Здесь, в его кабинете, она прекрасно справляется, лучше, чем разбирался в такого рода вещах Иоанн. Её идеи полностью отличаются от идей Иакова, они исходят из точек зрения, о которых он бы даже не подумал. Большинство из них никогда бы не сработали, но тот факт, что она не только придумывает их, но и находит теоретический способ их осуществить, едва ли не заставляет Иакова сиять от гордости. Он берёт по крупице из каждого её предложения и переплетает со своими собственными идеями, и после полутора месяцев планирования и подготовки они готовы вернуть себе утраченное.***
Прошла целая вечность с тех пор, как Стэйси видел такой большой столп огня, но если семья Иакова и умела что-то, так это праздновать с пеной у рта от религиозных убеждений. Они вглуби территории Веры прямо с подветренной стороны от поля блажи. Здесь собрались десятки людей, люди Иакова, Веры и те из людей Иоанна, который удалось сбежать от помощника, они поют и разливают по кружкам домашнее вино, настоянное на блажи, заедая кусками жареного бизона. Костёр расположен в яме, на самом деле в канаве, обложенной большими камнями, чтобы хоть как-то сдержать огонь. Костёр был не менее двадцати футов в высоту, а языки его пламени взмывают высоко-высоко в тёмно-синее ночное небо. Танцующий, мерцающий оранжевый цвет на фоне россыпи серебристо-белых звёзд. Сладко пахнущий серый дым от пылающей древесины, слегка припорошенной блажью, поднимался во тьму, закрывая собой Ковш и знакомо мерцающую Кассиопею. Он потрескивает и шипит, как дракон, как древнее божество, горящее дерево стонет и трещит, ревёт и рассыпается в пепел, пока семья вокруг пьёт, поёт и готовится к битве. От дыма и вина по телу Стэйси бегут мурашки, а голова приятно кружится. За последние шесть месяцев он не был ни под чьим влиянием, кроме Иакова, но семья, свобода от страха и ответственности сделали его расслабленным и восприимчивым. Иаков позволил ему выпить бокал вина и всё время держал их обоих на расстоянии не менее двадцати футов от огня, но даже с учётом всех этих предосторожностей сам Иаков поддался всеобщему настроению. По его щекам со шрамами и огненно-рыжей бородой разлился румянец, пламя отражалось в стеклянных, льдисто-голубых глазах. Зрачки же были огромными и с каждой минутой расширялись всё сильнее. Его рука — наконец, свободная от гипса — тёплой тяжестью осела на внутренней стороне бедра Стэйси, а сам Стэйси устроился между его ног в кузове одного из пикапов. Губы Иакова тёплые и влажные легко касались челюсти Стэйси, ловя его трепещущий пульс. — Тебе весело, Персик? Завтра важный день, — тихо сказал Иаков прямо ему на ухо, а после хихикнул, когда Стэйси вздрогнул, сильнее прижимаясь спиной к его груди. — Собираешься показать этим грешникам, на что ты способен, а? Произведи впечатление на людей Веры, как уже произвёл на моих. Стэйси сгорит дотла вместе с костром от одних только тихих, пропитанных мёдом слов Иакова, и ему плевать. Прямо напротив он видит Иосифа, разговаривающего с Верой, и щёки вспыхивают отчасти от смущения, когда он видит, как Отец то и дело переводит взгляд с Веры на них. На сцену, которую они разыгрывают, едва спрятавшись от празднества, залитые золотым сиянием костра. С такого расстояния Стэйси не может прочесть выражения его лица, но плечи Иосифа немного напрягаются всякий раз, когда он смотрит в их сторону. Чуть наклоняется вперёд, охваченный блажью, как и все остальные. Жёлтые стёкла очков отражают пламя и не дают семье увидеть его собственные остекленевшие глаза. Чужая рука грубо сжимает его челюсть, притягивая лицо Стэйси к плечу. Куртка Иакова пахнет древесным дымом и порохом, а её материал от времени стал мягким, потираясь о его щёку. — На что ты смотришь, м? Поделись. — Иосиф наблюдает за нами, — задыхаясь, отвечает Стэйси, смеясь прямо Иакову в губы. Крепко целует его и с трудом поворачивает голову, чтобы получить лучший ракурс. Язык Иакова обвивает его собственный, мягкий, влажный и такой горячий, когда он ласкает каждый дюйм чужого рта. Стэйси посасывает его до тех пор, пока Иаков не стонет, заставляя Стэйси задрожать. Иаков отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, его грудь тяжело вздымается. Он не решался приблизиться к огню с запахом блажи или вину Веры после пребывания в доме Иосифа, но в воздухе её витает достаточно, чтобы снять напряжение. На удивление, он даже наслаждается. Пока настороженный и извивающийся Стэйси сидит между его ног. — Пусть смотрит, чёрт бы его побрал. Это самое близкое, насколько он сможет подобраться к тебе, да? — мурлычет Иаков. От воспоминаний о руках Иосифа на Стэйси в груди вспыхивает гнев, но быстро рассеивается, когда Стэйси смеётся, уткнувшись носом в его щёку. Его смех мягкий и искренний, а сам он пахнет блажью и сливами, и хотя весь гнев растворяется без следа, жар остаётся, плотно окутывая сердце Иакова, его лёгкие, обжигая так же сильно, как и костёр перед ними. Глубина его чувств поражает снова и снова. Как он мог стать жертвой чего-то столь слабого, как любовь. Не то чтобы он признавался в этом даже самому себе, страшась дать имя испытываемому чувству. Где-то внутри он всё ещё боится отпустить тщательно взращиваемую силу и самоконтроль. Но это чувство никуда не исчезло, засев внутри, как и чужой смех, оседающий на коже. Хищник, затаившийся во тьме, только и ждущий момента, чтобы нанести удар с глазами цвета крови, цвета войны, цвета любви. И что ещё более сбивало с толку — он почти уверен, что это взаимно. После всего, через что они прошли, после всего, что сделал Иаков, Стэйси — такой тёплый — охотно прижимался к нему. У Стэйси была возможность вырубить Илая и сбежать, спасая свою жизнь, но вместо этого он выбрал Иакова. Вернулся во чрево зверя ради такого, как он. Окровавленного, изувеченного Иакова Сида с волосами цвета гнева и фирменной жестокостью. Остался из-за его резких слов и щемящей боли в сердце, потому что каким-то образом, Иаков сдвинул что-то в их отношениях тогда два месяца назад на полу в своём доме, и теперь они оба оказались по уши в дерьме. Если бы Иаков с самого начала знал, что их ждёт, он даже не может честно признаться самому себе, преследовал бы он Стэйси раньше и по-другому, мягче или более жадно, или же он просто убил бы его, как хотел, стоило только его увидеть. Не тронул только потому, что об этом попросил Иосиф, только потому что он подумал, что молодой заместитель шерифа Пратт, возможно, чего-то всё-таки стоит. Ирония такая чертовски забавная штука. — Я думал тебе всё равно, — всё ещё тихо смеясь только для Иакова, он вывел его из задумчивости. Кончики его пальцев скользнули по шрамам на лице так нежно, что казалось, будто его омертвевшие нервные окончания возвращаются к жизни от одного только его касания. Так нежно, слишком нежно, а его доброта и привязанность подобны рёву посреди ночной тишины. Блять, блять, блять, думает Иаков, сердце бешено колотится, а веки трепещут. Он прижимается носом к основанию ладони Стэйси. Иаков винит во всём блажь, даже когда смеётся в его ладонь. Смотрит в глаза и целует основание среднего пальца, прикусывает зубами. — А это сделало бы тебя счастливым? Я бы подумал, если бы это было так. Вопрос слетает с его губ и повисает в тишине между ними прежде, чем его мозг осмысливает то, что говорит рот. Сердце Иакова сжимается, когда он впивается зубами в нижнюю губу и всматривается в лицо Стэйси в поисках хоть единого намёка. Он ищет сомнение, удивление, любую трепетную эмоцию по поводу грёбаной бомбы, которую только что изрёк его тупой рот. Чёртова блажь, забирающая больше, чем он намеревался отдать. Демонстрация своей новой слабости. Но это до странного пугающе освобождает. Это сделало бы тебя счастливым? Иаков сделал бы многое, чтобы снова ощутить этот смех на своей коже. Чтобы защитить его, сберечь его. Он готов убить за него охотно и с радостью, с чёртовой улыбкой на лице. Стэйси издаёт раненый скулёж, прямо как один из пойманных Иаковом волков. Тихий, но мучительный, и Иаков жалеет, что они вообще пошли на чёртов костёр, что они не могут перенести этот разговор куда-нибудь подальше. Куда-нибудь, где Иаков всё ещё контролирует ситуацию. Куда-нибудь, где он сможет уложить Стэйси и показать ему свои чувства собственным телом, губами. Куда-нибудь, где он сможет заглушить этот звук, заменяя его хриплыми беспомощными стонами. Он шевелится в его объятиях, и на одно душераздирающее мгновение Иакову кажется, что Стэйси пытается высвободиться. Он впивается пальцами в его бедро, удерживая, но Стэйси просто ёрзает, пока не оказывается лицом к лицу с Иаковом, загораживая собой костёр, Иосифа и всех остальных. Всё, что Иаков может видеть — это Стэйси. — Иаков, — шепчет Стэйси. Он мягко прижимается своим лбом к его, своим носом к носу Иакова. Он проглатывает его тихий вздох и придвигается ещё ближе, как будто хочет забраться к нему внутрь. Иаков позволил бы ему, Боже, он позволил бы ему вырвать все свои органы и кости, лишь бы Стэйси чувствовал себя комфортно. Сделал бы так, чтобы он никогда не ушёл. — Я хочу только тебя. Никого другого, ни Иосифа. Ни Отца. Только тебя. Это глупо, так глупо. Стэйси не должен хотеть такого человека, как Иаков, человека, который сотворил подобное — но он хочет. По утрам он просыпается, ощущая прикосновения покрытой веснушками кожи Иакова к своей, и первое, что он чувствует — привязанность. Он не позволяет себе зацикливаться на времени, проведённом с Иаковом до того, как между ними начали развиваться отношения. С глаз долой, из сердца вон. Он сосредотачивается на здесь и сейчас, а здесь и сейчас Иаков дрожит, прижимаясь к нему. Он выглядит моложе, чем обычно, неуверенный, ослабленный, но всё равно влюблённый. Держа окровавленное сердце в руках и протягивая его Стэйси. Только Стэйси. Шериф Уайтхорс назвал бы его идиотом, сказал бы, что он связался с психопатом, чтобы выжить. Взял бы его за плечи и тряс до тех пор, пока мозг не взболтался бы в черепе. Напомнил бы ему об избитых жёнах, которым помогал на протяжении многих лет и о тех, чьи похороны в итоге посещал. А Стэйси сказал бы, что они другие, сильные, прижимая израненное сердце Иакова к своей груди. Сказал бы, что Стэйси прошёл через ад и каким-то образом приручил его, насколько вообще можно было приручить Иакова Сида. На самом деле это не делает его менее заблуждающимся. И за его треснувшими очками с красными линзами все красные знамёна вокруг, это просто знамёна. Но эту постель он стелет себе сам, и он собирается использовать её по максимуму. Он собирается построить здесь свой дом. — Я думал… — в горле Иакова щёлкает от эмоций и слов, наконец, вырывающихся на свободу. Он позволяет им подняться из самой его сути, но они всё равно раздирают горло, заставляя голос звучать разбитым и измученным. — Думаю, я… — Веселитесь, мальчики? — их общий момент единения лопнул, как мыльный пузырь. Окружившие внезапно звуки раздражали: потрескивание огня и пение, разносящееся в ночи. Всё это исчезло, заглушённое громоподобным биение сердца Иакова. Он поднимает глаза и делает отважную попытку не зарычать на Иосифа. Ему в основном удаётся. Губы кривятся в подобии улыбки, а верхняя подрагивает от рычания. Слишком сильно оскалив зубы. — Веселились, — бормочет он достаточно тихо, чтобы Иосиф не расслышал. Стэйси же прячет улыбку, уткнувшись лицом в его горло. Если Иосиф и осознаёт, в какую неловкую ситуацию их поставил, он этого не показывает. Выражение на его лице, освещённом бликами костра, пассивное, но в то же время любящее, снисходительное. Он прислоняется к пикапу, скрестив ноги в лодыжках, и говорит: — Вера только что рассказала мне о твоих планах на Фоллс-Энд. Ты задумывался об освобождении остальной части долины Холланд? — Это приходило мне в голову, — отвечает Иаков. Каждое слово даётся с трудом, тщательно выговариваемое каждое из них, чтобы не сказать: «Иди нахрен отсюда, Иосиф». Иосиф — единственный, ради кого Иаков прикусывал язык, но если он прикусит его сильнее, его зубы просто пройдут насквозь. — Имеет смысл сначала вернуть Фоллс-Энд, а затем и всё остальное. — Вы с Верой поделите территорию поровну? — спросил Иосиф. Как будто разделение вообще будет зависеть от них, как будто слово Иосифа не решающее во всём, что касается округа Хоуп. К чему говорить о выборе и возможностях, когда единственный верный путь — следовать за Иосифом и играть ту роль, которая отведена. Он спокойно вглядывается в лицо Стэйси, в лицо бывшего пленника своего брата — нынешнего пленника? Остаются ли цепи цепями, если в их звенья вплетены цветы блажи? — они так плотно прижаты друг к другу. Уютно, расслабленно. Свободные от напряжения, которое висело подобно грозовой туче, пока Иаков выздоравливал в доме Иосифа. Пока Иаков спал и приходил в себя, Иосиф наблюдал за подопечным своего брата. Он внимательно следил и задавался вопросом, сломило ли подобное обращение юного Стэйси Пратта или просто изменило его. Изменило его внутренности ровно настолько, чтобы он мог принять Слово Божье. Сломанная кость, зажив, будет куда сильнее, чем раньше. Он был намеренно добр к Стэйси, добрее, чем, как подозревал Иосиф, был Иаков. Предлагал ему еду, книги и мягкие ободряющие прикосновения, чтобы удержать на земле и напомнить о том, какими нежными и прекрасными могут быть их отношения со Стэйси, если он только перестанет бороться. Если отбросит последние доли сопротивления. Судя по зрелищу, которое он и его брат показывают, свернувшись вместе в свете костра, Иосиф полагает, что подчинение Стэйси абсолютно полное. И не похоже, что он единственный, кто оказался подчинён. Вера даже рассказала ему, что Стэйси взял на себя несколько новых обязанностей в доме Иакова, разве не интересное развитие событий? Обменял планшет на мачете, а значок заместителя на крест в виде звезды. Стэйси не сможет заменить того, кого они потеряли, но… Иаков наблюдал, как голова Иосифа слегка повернулась в сторону, а глаза прищурились за стёклами очков. — Думаю, это будет зависеть… — А как насчёт того, чтобы назначить… своего рода губернатора? — ещё до того, как слова слетели с его губ, Иосиф увидел, как выпрямилась и напряглась спина Иакова. Его взгляд проясняется, отодвигая блажь ровно настолько, чтобы Иаков мог осознать значимость того, что предлагает его брат. — Иосиф, — тихо произнёс он. — Ты имеешь в виду то, о чём я думаю? Стэйси слушал не слишком внимательно, просто наслаждаясь расслабленным мышцами, в объятиях Иакова было так тепло, но растущее напряжение, заставило напрячься и его, пытаясь найти опасность. Он оторвался от груди Иакова и быстро оглянулся, но увидел только Иосифа. Мягкая улыбка и жёлтые линзы очков. Блеск в глаза, словно сверкающая блажь. Но всё равно опасный. Тяжесть воздуха давит на него, нервируя и вызывая мурашки по коже. Он слезает с колен Иакова и вылезает из пикапа, а тот даже не пытается его остановить. Лишь со спокойной отстранённостью смотрит, как он уходит. — Я… я пойду за едой, — говорит Стэйси. Секунду он покачивается от концентрации блажи в воздухе, прежде чем заставить своё тело подчиниться. — Хочешь чего-нибудь, Иаков? Невозмутимость исчезает из чужих глаз, он поворачивается к Стэйси и тихо отвечает: — Я в порядке, Персик, — а затем переводит взгляд на своего брата. Брата, который, кажется, что-то задумал. И хотя Иаков больше на него не смотрит, Иосиф же напротив, не отводит глаз. Стэйси переминается с ноги на ногу под его взглядом, всегда таким обжигающим и пронзительным. — А ты… Отец? Этот вопрос вызывает на лице Иосифа добрую улыбку, но даже за её мягкостью Стэйси чувствует что-то. Однако, он уверен, что поступил правильно. Что-то внутри подсказывало, если бы он не упомянул Отца, точно бы об этом пожалел. — Нет, дитя моё, но большое спасибо за предложение. Братья Сид наблюдают, как стремительно уходит Стэйси, но не убегает, чего ему, несомненно хотелось. Неуверенный в том, что разворачивалось между ними, но не решающийся выказать слишком много страха, особенно после того, как стал чуть ближе Иакову. Ему придётся сохранять гордость и силу даже перед лицом происходящего между братьями. Он подходит к столам с едой возле костра, видя перед собой домашний хлеб, вино из блажи и мясо бизона, когда на поляну въезжают несколько белых пикапов. На его лице блики фар и костра, яркие и тусклые одновременно, горячие и холодные, когда он смотрит на братьев Сид и улыбается. Иаков уверен, что эта улыбка предназначена только для него, но Иосиф всё равно извлекает из этого пользу. Имея право на это, как Отец, ведь то, что принадлежит Иакову, принадлежит и ему. — Если ты обучил его хотя бы в половину так хорошо, как я думаю, то со временем Долина Холланд может принадлежать ему. Сначала он будет управлять ею от твоего имени, но позже, разумеется, если докажет свою полезность семье, — рядом со Стэйси грациозно появляется Вера, берёт за руки и ведёт вдоль стола с едой. Иаков смотрит им вслед, отблески костра падают на их спины, тёплые на клубничных локонах Веры и шоколадных прядях Стэйси. Внутри Иакова бушуют противоречивые эмоции. Гордость за то, что ещё один человек понял, каким сильным и способным стал Стэйси. Трепет, потому что Иаков понял, что в случае с Иосифом ничего не происходит просто так. Смирение, потому что даже если Иаков не захочет платить эту цену, он всё равно сделает всё, что Иосиф ему скажет. — Ты давно об этом раздумывал? — спросил Иаков. Теперь рядом со Стэйси и Верой стоит ещё один человек. С такого расстояния он не может разглядеть никаких отличительных черт, кроме белокурых волос. Вера, кружащаяся взад-вперёд, тоже не приносила ясности. — Честно? Уже несколько недель. Я слышал, что наш дорогой заместитель шерифа Пратт взялся за кое-какие дела в горах, помимо того, что сбил тебя с пути обета, конечно же, — услышав тихий смешок Иакова, Иосиф чуть сильнее прислонился к пикапу и улыбнулся более искренне. Меньше Отца и больше Иосифа. — Ты даже не пытался скрываться, Иаков, но не думаю, что могу тебя винить. Иаков задумался, насколько серьёзно Отец относится к своему собственному обету, вспоминая загорелые руки на плечах Стэйси, между касанием которых едва было место для лёгкого дуновения ветерка. Пока это не связано с тем, что принадлежит Ему, Иакову плевать, нарушит ли Иосиф свод дурацкую клятву. Сам он никогда не воспринимал её всерьёз и использует лишь отчасти, чтобы управлять собственными людьми. В горах Уайттейл всё происходит по принципу: не спрашивай и ничего не говори. — Ужасно любезно с твоей стороны, Отец, — язвит Иаков. — Ты думаешь, это не разумно? Разве он недостаточно силён, чтобы возглавить собственный регион? В этом вопросе есть подводные камни. Иаков обводит губы языком и выпрямляется в кузове пикапа, полностью поворачиваясь лицом к Иосифу. То, что Стэйси принадлежит Иакову, не убережёт никого из них, если Иосиф заберёт Стэйси либо для служения семье, либо для служения Отцу. И хотя Иаков не ожидает, что это на самом деле произойдёт, рассматривая это как высшую крайность для Иосифа, подобная возможность всё ещё имеет место быть. Если он выставит Стэйси слишком слабым, если затмит его блеск, чтобы он перестал выглядеть таким привлекательным для Иосифа, тот может попросить избавиться от него. А если он будет светить слишком ярко, если проявит силу перед Отцом и семьёй, Иосиф может сделать из него нового вестника и вбить между ними клин такой же большой, как пропасть между их территориями. Было бы неплохо оказаться где-то посередине, но эту грань ему предстояло найти вслепую и с первого раза. — Честно? — говорит Иаков, подражая тону и позе Иосифа. Голова чуть склонена вбок, голос понижен на октаву, чтобы звучать игриво. — Я не думаю, что он к этому готов — пока. Пратт удивлял меня на каждом шагу, но я не уверен, что он подходит на роль вестника. Он хороший солдат, отлично выполняет приказы. — Он один из моих солдат, так же как и ты, Иаков, — осторожно напоминает Иосиф, всё ещё улыбаясь. Иаков делает глубокий вдох и трёт лицо. Он слишком обессилел от блажи в своём организме и попыток не наступить на мину в разговоре с Иосифом. — Сделай то, что должен, — отвечает Иаков. Он выдерживает пристальный взгляд Иосифа и жалеет, что на нём самом нет чёртовых солнцезащитных очков. Несколько минут они сидят в полной тишине, погружённые в собственные мысли. Иосиф как раз открыл рот, чтобы задать ещё один вопрос, когда раздался громкий треск и крики. Развернувшись всем телом, пока Иаков вскочил на ноги, выпрыгивая из кузова, Иосиф заметил, что поверх нарастающего хаоса он слышит пение Веры.***
Стэйси не успел положить еду на тарелку, как чья-то рука поднырнула под его. Он лишь слегка напрягся, на девяносто девять процентов уверенный, что знает, кто это. Когда певучий смех Веры донёсся до ушей, напряжение полностью покинуло его, и он подался ей навстречу. Кружево её платья прошелестело по обнажённым предплечьям и ткани джинсов. В последнее время Вера часто бывала на территории Иакова, а иногда засиживалась в их комнате до раннего утра. Она понижала голос, когда Стэйси читал или ложился спать, и советовала Иакову делать то же самое. Не то чтобы он мог заснуть, когда в комнате происходила какая-то деятельность — да ещё и без Иакова в постели, да, Персик? — но это было мило, Вера была добра к нему и понравилась сразу, как только прошла нервозность от застигнутой сцены на полу. Иаков прижимает гипс к её горлу, пока колёсико его кресла тихо вращается. Она наблюдала, когда он проводил тренировки, взгромоздившись на ближайшую стену или стол. Поддержала, когда Иаков пытался раньше времени снять гипс, хочешь чтобы рука плохо зажила, Иаков? Слушай меня и Персика. Подстригла ему волосы, когда он начал волноваться, что те слишком лезут в глаза, а из всех бородатых и длинноволосых последователей Врат Эдема в горах, неужели ни у кого не было грёбаной резинки для волос? Она приносила ему сладости и новую одежду, когда Стэйси начал набирать вес, и в целом была добра к нему. Вероятно, у каждого её действия были определённые условия, как в случае с Иаковом и Иосифом, но Стэйси уверен, что боль, которую та причинит, будет сладкой и мягкой. Мимолётно он раздумывает, какой была бы его жизнь, если бы Вера забрала его, а не Иаков. Он наверняка утонул бы в блажи и уже превратился бы в Ангела. Как салага. Она мало говорила о салаге. Если бы Иаков сломал её, он напоминал бы об этом снова и снова. — Наши мальчики поссорились? — засмеялась Вера. — Иаков выглядит так, словно ему кол воткнули в задницу. Но ты бы об этом знал, да, Персик? Ты привнёс в вашу спальню что-то новенькое, или Иаков просто реагирует на обычное поведение Отца? Щёки Стэйси горели от смущения, когда он повернулся к ней и спрятал свой смех. — Полагаю, Иаков просто остаётся собой. Вера тихо напевает себе под нос и продолжает вести его вдоль стола. Не успевают они отойти слишком далеко, как она выпрямляется и крепче сжимает его руку. Для такой хрупкой на вид девушки её хватка на удивление крепкая. — Не смотри, но там птичка, — говорит она, и Стэйси видит острые края её клыков, когда она улыбается. Стэйси пытается проследить за её взглядом, но она дёргает его на себя. — Я сказала, не смотри, глупый! Она подойдёт к нам сама. Потерпи. — Она? — спрашивает Стэйси. Он снова пытается посмотреть, и на этот раз Вера ему позволяет. Всё, что он видит — пикапы новоприбывших сектантов. В основном мужчины и женщины, которых он никогда не видел, но некоторых он смутно помнит, живущих в доме Иосифа. Ничего экстраординарного или из ряда вон. Её легкомыслие удерживает Стэйси от желания занять оборонительную позицию, но что-то в её неуклонно растущей игре в кошки-мышки — кота и птичку — заставляет его внутренности тревожно сжаться. В конце концов, Вера не всегда бывает доброй. Может она Сид не по крови, но она всё ещё носит эту фамилию. — Просто знай, что мой фаворит — ты, — загадочно говорит она вмиг посерьёзнев. — И что я поддержу тебя в любом случае, что бы ты ни выбрал. В толпе эдемщиков, вылезающих из машин, мелькает светловолосая макушка, оживляясь, когда примечает Веру, а спустя мгновение уже направляется к ним. Стэйси отмечает красоту девушки, на тонких запястьях и шее виднеются родинки. Длинные роскошные белокурые волосы идеальными локонами лежат на пышной груди. Она покачивает бёдрами, направляясь к ним, шагая быстро и уверенно, и стремительно сокращая расстояние между ними. Волосы на затылке Стэйси встают дыбом, а Вера крепче сжимает его руку. — Сестра Вера! — когда она улыбается, за нежно-розовыми губами виднеются идеально прямые белоснежные зубы. Стэйси не может прийти в себя от её красоты, учитывая суровые условия, в которых живут некоторые Верные. Кожа безупречно чистая, без единого изъяна. Он даже не видит ни единого греха, вырезанного на её плоти. У Стэйси складывается впечатление, что она не полностью рассталась со своей прежней жизнью, но он догадывается, что, вероятно, она пробыла с эдемщиками не слишком много времени. Она выглядит довольно молодо, моложе Стэйси на несколько лет. — Он здесь? — в её голосе слышится тревога, пока сама она раскачивается взад-вперёд, перекатываясь с пятки на носок и обхватив руками живот. — Здесь, — отвечает Вера, и теперь её голос звучит как-то по-другому. Из её слов сочилась сладость, мерцая в свете огня. Пожирающая. Внезапно на поляне стало жарче, а на лбу Стэйси выступили капельки пота. Краем глаза он заметил, что они переместились ближе к огню. — Он определённо здесь. — Где? Он спрашивал обо мне? Я хочу его увидеть. Вера слегка покачивает их со Стэйси сцепленными руками — потому что в этом вся её суть. Кто эта девушка? Кажется, ей едва исполнился двадцать один год… Эта мысль обрушивается на него, как мешок с кирпичами. Хорошенькая малышка, ей едва исполнился двадцать один год. Иаков трётся своим членом о его лицо, пока в воздухе стоит запах виски и древесного дыма. Думаю, это был её первый раз. Хочешь попробовать её на вкус? Маленькая птичка Веры прилетела на насест. Это сложно, Вера сложно, сложно, сложно Стэйси замер, не позволяя рту распахнуться от шока, как хочется сделать прямо сейчас. Он просто делает глубокий вдох, но уже одно это заставляет Веру нервно задрожать рядом с ним. Энергия между ними потрескивает, как взболтанная бутылка газировки. Того и гляди взорвётся, выстреливая крышкой и с шипением разливаясь вокруг. — Он здесь, — почти поёт Вера. Её хватка на предплечье Стэйси должна быть болезненной, но он ничего не чувствует из-за громоподобного стука крови в венах, что отдавался в ушах. — Ох, он здесь, — она повернулась к Стэйси, хихикая в его щёку. — Он здесь! Кажется, девушка внезапно осознала, что рядом стоит кто-то третий. Она моргнула, дёрнув головой, как робот с программным сбоем, прежде чем улыбнулась и протянула ему руку в знак приветствия. — Я Далила. Жена Самсона, предательница. Ещё одно грёбаное библейское имя — Иаков, Иосиф, Иоанн по мнению Стэйси тоже к ним относятся. — Пратт, — ответил он, и прозвучало это словно он набрал полный рот щебня. Её ладонь мягкая в его руке, ни единой мозоли. Наверное, она никогда не была покрыта кровью или прикована наручниками к батарее. Она — бледная и гладкая — хорошо бы смотрелась на фоне грубой, испещрённой шрамами кожи Иакова. Прижатая к его груди, пока она скачет на нём, или обвитая вокруг его шеи, когда он нависает сверху. Сильное тело Иакова между её раздвинутых бёдер. Я думал о тебе, когда был в ней, знаешь ли. Знает ли она, кто он такой? Кем он был для Иакова? Боже, знает ли она, что он ощущал её вкус? По открытому, нетерпеливому и искреннему выражению лица Стэйси может догадаться, что не знает — но какого чёрта ему с этим делать? Эй, однажды ты трахнула меня в рот, но больше никогда этого не сделаешь, приятно познакомиться? Он поворачивается к Вере и разделает её смех. Её скула касается его губ, когда они прижимаются друг к другу, затаив дыхание. — Ох, Персик. Что же ты собираешься делать? — шепчет Вера, почти поёт. — Ты знаешь, чего она хочет… кого она хочет. — Он мой, — выдохнул Стэйси. Он едва может разобрать, что спросила Далила из-за шумящей в ушах крови, из-за тихой песни Веры. Они стоят к огню гораздо ближе, чем раньше. Практически вплотную, после того как Вера притянула его за руку. Как пастырь. Тепло костра согревает лицо и бок, и Стэйси чувствует, как по венам стремительно разливается блажь. Ощущает себя пьяным и оттого безрассудным. Силуэт Далилы мерцает перед ним в маленьких вспышках бледно-красного и серебристо-белого, словно звёзды на небе или мигающие огни башен в горах Уайттейл. — Я думаю, ты слишком усердно работал, чтобы быть кем-то иным нежели котом в этом сценарии, Персик. Персик, прямо как пума! — Стэйси чувствует нарастающую в Вере энергию и сам ей заражается. Она дрожит на языке, как вино из блажи, сладкое и покалывающее конечности. — Как думаешь он отреагирует, когда я ему расскажу? Он будет в восторге? — в голосе Далилы слышится нервная нетерпеливая дрожь. Она слишком невинная и Стэйси ненавидит её за это. За то, что она познала Иакова так, как не следовало, за то, что она была избавлена от всех невзгод и всего дерьма, через которое пришлось пройти Стэйси, чтобы выжить и заслужить место возле Иакова. Ему пришлось приложить все силы, он оказался почти разбит вдребезги, чтобы стать таким, как сейчас. Его место не займёт ребёнок с симпатичным личиком и влажной, доступной киской. — О, даже не знаю. Почему бы тебе не продолжить? Скажи мне так, как сказала бы ему, — теперь Вера говорит довольно быстро, спотыкаясь на собственных словах. Верные, оказавшиеся ближе всего к огню, попятились, обходя их, и встали в нескольких футах от извивающегося столпа огня. Далила, кажется, подумала, что Вера взволнована её радостными новостями. Она пересекает оставшееся между ними небольшое расстояние и прямо возле костра отчаянно шепчет: — Я беременна! Воздух вырывается из лёгких Стэйси, будто его ударили в живот. На этот раз он не в состоянии удержать отвисшую челюсть, и хотя он знает, что Вера ещё сильнее стиснула его руку, он этого не чувствует. Беременна? Срань Господня. Возможно, Иаков испытывает какие-то противоречивые собственнические чувства к Стэйси, которые, возможно, даже балансируют на грани любви, но этот мужчина отчаянно нуждается в семье. Мысль о том, что кто-то займёт его место, отнимет его мужчину, потому что этот кто-то может выносить его детей, просто потому что у этого кого-то оказалось симпатичное личико и ещё более привлекательная вагина, пока Иаков был пьян и растерян, вызывает в сознании Стэйси вспышки красного цвета, похожие на фейерверки. Как во время песни их музыкальной шкатулки, всё вокруг мерцает, окутанное адским пламенем. — Это, ээм, это… — хрипит он. Голова идёт кругом, и он, наконец, вырывает свою руку из хватки Веры и проводит обеими ладонями по стриженным волосам. Обхватывает череп по бокам и сдавливает. — Разве это не здорово? После смерти Иоанна Иаков был так расстроен. Это единственное, что я могла сделать, чтобы утешить его и не дать развалиться на части, — ложь, ложь, ложь, ложь. Стэйси хочет закричать, что у Иакова были душевные проблемы совершенно иного рода, когда он занимался с ней сексом. — Но ребёнок, новый Сид… Его охватывает спокойствие, заставляя выпрямить спину. Стэйси обводит губы языком, скалится, как грёбаный волк и холодно смотрит на Далилу. Жестокость, живущая внутри него, расправляет крылья, как чудовище из ночных кошмаров — маленький монстр Иакова, Вера тоже его так называла — и он погружается во тьму. Распрямляется и ведёт плечами, словно расправляя крылья. Вера так сильно дрожит от волнения, что он задумывается не взлетит ли она. — Он не хочет тебя, — тихо говорит Стэйси Далиле. — Ты ему не нужна. Они стоят так близко, что она видит своё отражение в его чернильных зрачках, нахмуренное, растерянное с бликами пламени. Спину обжигает жаром, но она не может отойти, когда с обеих сторон стоят Стэйси и Вера. Она оглядывается и видит, что остальные эдемщики ушли, стоя на безопасном расстоянии с голодными, пьяными от блажи выражениями лиц. — Можем мы… — Мы ничего не можем. Мы ничего не сделаем, — пальцы Стэйси сложены домиком перед лицом и прижаты к губам. После чего он жестом указывает на неё, сложив руки вместе, словно в молитве. — Он мой. Не твой. И я не буду… я не стану делить его с какой-то недостойной Иезавель. Ты ему не нужна. Ты недостаточно сильна, ты слабая, а я сильнее. Сильные должны пожирать слабых, Далила. Красный цвет застит зрение, и Стэйси, разведя руками, толкает её. — Пока-пока, птичка! — вскрикивает Вера. Вытягивая руки вперёд, а голову откидывая назад. Кружась, смеясь и поя. Далила врезается в самый центр огненного столпа и кричит. Стэйси и раньше чувствовал запах горящей плоти, но тогда он был слаб, получая небольшие ожоги. Но сейчас он даже сильнее блажи, приторно-сладкой в воздухе — запах слаще, чем бизон, жарящийся на вертеле. Почти как свинина. Вокруг костра собирается много эдемщиков, но никто не подходит к Вере и Стэйси. Далила плачет и молит о помощи, о пощаде, взывает к Отцу. Цепляясь за края канавы, в которой расположен костёр, пока её платье и белокурые волосы охвачены огнём. Никто не двигается с места, чтобы ей помочь. Внезапно он движется, кружась. Единственное, что удерживает его от падения на задницу или, возможно, в тот же костёр — сильная, покрытая шрамами рука, вцепившаяся в плечо и разворачивающая. Широко раскрытые глаза Иакова блуждали по его телу в поисках повреждений. Другая рука, дрожа, обхватила горло Стэйси, и тот позволил своим векам дрогнуть, с блаженным вздохом прижимаясь к Иакову. — Стэйси… что, чёрт возьми, произошло… что она сделала… — Ты в порядке, дитя моё? — спрашивает Иосиф. Стэйси даже не заметил его, он смотрел только на Иакова. только только только Иаков — Кот поймал канарейку, — пропела Вера. Она схватила их обоих за локти, заставляя покачиваться вместе с собой. Никто не сопротивлялся и вскоре они движутся всё быстрее, удаляясь от кричащих и поющих эдемщиков, кружащихся вокруг костра. — Кот поймал канарейку, и теперь эта птичка больше никогда не будет петь, Иаков. В широко распахнутых глазах Иаков нет страха. — Ты мой, — выдохнул Стэйси. Его нижняя губа дрожала, а вместе с ней и всё тело. Столько энергии, блажи и эйфории столько чувства справедливости текло по его венам, что он почти закатывал глаза. — Только мой. Иаков глубоко вдохнул, придвигаясь ближе к Стэйси. Рука на горле сжимается, а большой палец нежно прижимается к пульсирующей артерии. Стэйси практически видит, как в его глазах вспыхивает искра вожделения. — Отвези меня домой, Иаков.
