Kamigakari

      Тихий зимний вечер, отражающийся темным озером над головой, с которого осыпались хлопьями замерзшие капли воды, был первым, в который снег решил проложить свой путь на каменную дорожку города. Повсюду горели подвешенные фонари, у заведений стояли зазывалы, шум и гам вовсе не сочетался с тем, как бережно снежинки падали прямо на ресницы проходящего мимо ронина. Он потерял свое первое пристанище, потерял хозяина и должен был отомстить за него, но Кадзуха избрал другой путь. Путь, по которому он мог идти вперед, оставить за плечами всю тяжесть возложенной на него ноши, найти то, чем мог дорожить, вместо своего хозяина. Судьба-злодейка преподнесла свой подарок в отражении луны на прозрачной глади рисового вина, мирно находящегося в темно-коричневом очоко. В нем тогда впервые пару месяцев назад отразился взгляд голубых глаз, таких непривычных для их краев, таких же непривычных, какими были глаза самого ронина. На секунду Каэдэхара пропустил в голове мысль о том, что на самом деле юноша, находящийся рядом с ним, был вовсе незрячим, но его хитрая улыбка, острый и цепкий взгляд и вместе с тем присущая лишь гейшам грациозность в движениях доказывала, что смотрел он только на него.       Сейчас, подходя к публичному дому, Кадзуха чувствовал то, как внутри разгоралось сердце. Оно полыхало так, словно готово было обжечь изнутри. В этом здании не было привычных девушек, готовых обслужить, вместо них там находились парни — всех их называли хокан. Но одного-единственного ронин никак не мог сравнить с теми, кто встречал его. На них — сильный грим, красные подведенные губы, они были словно подобием женщин, копировали их, но не были похожи. Куникудзуси же совершенно другой. Еще в первые их встречи Каэдэхара не видел в нем девушку, но он обладал изяществом, которое сложно было превзойти даже самым известным таю. — Добро пожаловать, господин, для вас уже все подготовлено, — улыбчиво произнес встречающий, ведя Кадзуху на второй этаж заведения.       Тут внизу собралась большая компания посетителей, которые купались в алкоголе и музыке. Все они ярко праздновали какое-то событие, кричали так громко, что уши закладывало. Но вот на втором этаже царило спокойствие. Ровные ряды обтянутых рисовой бумагой дверей, легкое тепло, расплывающееся по помещению. Среди них ронин практически мгновенно увидел нужную, дальнюю. На ней круглогодично цвели вишни, а тушь аккуратными мазками вычерчивала тени ветвей. За ней его уже давно ждали, так же, как ждал он. — Прошу вас, — легкой рукой сопровождающий отворил дверь комнаты, освещенной несколькими фонарями, пропустил внутрь и закрыл снаружи, оставляя после себя теплое молчание.       Длинные черные волосы расходились по плечам хокан, на его плечах лежало темное кимоно, украшенное прекрасной вышивкой, глаза, подведенные киноварью, делали взгляд более глубоким, на губах лишь легкая помада — юноша все еще учился, его красоту не искажали сотней пудр. Но от того Кадзуха влюблялся в него все больше и больше, так опрометчиво отдавая всю свою душу лишь в его пальцы, сейчас же смыкающиеся на сямисене. — Не прошло и двух недель, как вы вернулись ко мне, мой господин, — с легкой улыбкой на губах проговорил Куникудзуси. — Мы ведь условились отложить в сторону все эти формальности, — с такой же легкой улыбкой ответил ронин, откладывая в сторону свою катану, присаживаясь за небольшой столик, на котором уже стояло саке и пара очоко. — Хочешь что-нибудь послушать? — спросил хокан, пробегаясь пальцами по длине струн. — Есть ли что-то новое, что ты выучил? Я бы с удовольствием это оценил, — ответил на вопрос парень, подбирая в руки уже налитый алкоголь.       Струны тронулись, а плектор забил замысловатый ритм, разбавляя глухо стучащее в голове сердце Кадзухи. Заставлял уноситься куда-то за пределы небес, вероятно, к самим богам, забывать про то, где он находился и где предпочел оставить свое сердце и душу.       Обжигающий напиток скользнул по горлу, и Каэдэхара налил себе еще, не утруждая этим музыканта. В этой тесной комнатушке они больше походили на друзей, чем на клиента и исполнителя. Ни разу еще ронин не давал своим рукам волю — он приходил сюда не за наслаждением, а за чистой и неприкрытой эстетикой, за этой полутьмой и теплым светом фонарей, обрамляющих лицо прекрасного юноши. Этого было достаточно для того, чтобы снять с себя тревоги и заботы, насладиться спокойствием и минутами рядом с самым величайшим божеством, существующим в этом мире. — Не хочешь выпить со мной? — спросил Кадзуха, точно зная, что, если Куникудзуси не захочет, он не станет пить, но хокан отложил в сторону свой музыкальный инструмент и поднялся на ноги, подходя ближе к столу, наливая вина и в свое блюдце. — Сегодня снова ограничимся разговорами? — спросил он, отпивая горячительного напитка, оставляя после себя на очоко легкий отпечаток помады. — Для меня великое удовольствие только лишь наблюдать за тобой, — тихо ответил ронин.       В нем и правда не было никаких скрытых умыслов. Касаться взглядом обнаженной шеи, очерчивать им пряди темных волос, так красиво спущенных меж складок шелковой ткани, которая, по словам юноши, была наследством его матери. Бабочки порхали на его кимоно, словно пытаясь поцеловать, и Каэдэхара соврет, если скажет, что не завидует им. Прикрывать такое тонкое и грациозное тело — великое счастье, которое поймет не каждый. — Но твой взгляд всегда очень цепок, сколько еще ты будешь хранить в себе спокойствие и не поддаваться страсти? — усмехнулся Куникудзуси, заправляя прядь волос за собственное ухо, подставляя вторую руку, как опору.       Ронин пропустил несколько смешков. Этот юноша был и впрямь прекрасен, даже в своем старании соблюдать правила этого места, хотя на деле ни раз ошибался в словах, постоянно плетясь внизу ранговой лестницы. — Я тут слышал, что твой острый язык не угодил одному высокопоставленному чину, — заметил Кадзуха, расплываясь в нежной улыбке, от которой по щекам хокана скользнуло нечто, похожее на стыд. — Я не люблю, когда со мной грубы. Хотя меня и продали сюда после смерти родителей, это не значит, что я собираюсь отказываться от собственной гордости, — хмыкнул собеседник, наливая себе еще порцию горячительного напитка, а после добавляя и своему клиенту. — Но, должно быть, наказания за непослушание тоже не слишком приятны. — Пару ударов я могу выдержать, не настолько хрупкий.       О, Кадзуха не спорил с этим, но в тоже время и не мог согласиться. Куникудузси больше походил на тончайший фарфор, на самую редкую вазу, любовно созданную руками гениального мастера. — Я не люблю их прикосновения, но… — на секунду юноша замялся, отводя в сторону взгляд. — Ты другой. Тогда почему не воспользуешься моей милостью?       В ответ Кадзуха лишь улыбнулся, покачав головой: — Мне кажется, что платы, которую я отдаю в это заведение, не хватит для того, чтобы позволить себе касаться тебя. Мне дороги даже самые обычные разговоры. — Всегда ты так, — почти цыкнул юноша, поднимаясь с места под взгляд ронина.       Он прошел тому за спину, заставляя замереть. Каэдэхара захотел усадить его обратно, лишь бы не прерывать собственного удовольствия от незабываемого вида, но почти задохнулся, как только тонкие пальцы коснулись, а затем сомкнулись в замок на груди, обхватывая плечи, скрытые под толстым слоем тканей. — Неужели ты сам этого не замечаешь? — спросил хокан, проникая ладонью под ворот одежд, касаясь прохладными пальцами теплой кожи ключиц, пропуская внутри Кадзухи легкую дрожь. — Я пытался дать тебе понять, что хочу тебя, самыми разными методами, но неужели ты настолько слеп?       Ронин сглотнул вязкую слюну, поворачивая голову в сторону. Он наткнулся на голубые глаза, в которых, кажется, отражалась вся суть дождевых облаков, в которых шелестели листья в преддверии грозы, плясали дождевые человечки, а ветряные флейты играли свою тихую, но звонкую мелодию. — Я бы не хотел становиться для тебя обычным клиентом, — выдохнул Каэдэхара, но, спустившись взглядом ниже к алым губам, к бледной коже шеи, ощутил, как все в нем протестует его же словам. — Для меня ты никогда не будешь обычным клиентом. Ты мой друг и первый, кого я так сильно полюбил и захотел. Хватит держать себя в руках, когда у нас лишь одна-единственная ночь, — недовольно высказался Куникудзуси, ласково, почти играючи, пробегаясь пальцами по линии вен на шее ронина.       Подавшись вперед, ведомый не то темными силами, не то взмывшим к небесам сердцем, Кадзуха коснулся своими губами желанных и сладких губ юноши позади себя. Они были теплыми в отличии от его закоченевших от зимней прохлады рук. Их ронин вытащил из-под своей одежды, сминая в своей ладони — хотел согреть и подарить хоть часть тепла.       Каэдэахара и сам не заметил, как уложил Куникудузси на твердое татами, как запутался в его волосах, надавливая на голову сильнее, чтобы ощутить тепло языка, пробежаться своим по ровному ряду зубов, а после оторваться с тихим чмоком. — Я тебе нравлюсь? — спросил Кадзуха, так и не веря до конца во все, что сказал ему хокан. — Мне придется повторять? — в ответ спросил он, недовольно поджимая губы. — Да, повтори это еще раз.       Юноша вздохнул, обвивая руками шею ронина, силком притягивая его ближе к себе. — Нравишься, я влюблен в тебя до беспамятства, этого тебе хватит?       Этого хватило. Все внутри ронина растаяло, побежало тихими весенними ручейками по канавкам дорог, смывало остатки сомнений и мыслей, завлекало в глубокий омут чувств, о которых слагали сотни стихов. Он и сам это делал. Почти каждый день хотел описать словами красоту проданного в публичный дом юноши, тренировался, даже завлеченный в бой, казавшийся смертельным. Но ничего не могло передать глубокого взгляда сродни бескрайних просторов океана, ничего не могло описать тонкую паутину волос, разметавшуюся в разные стороны, создающую лишь богам понятные шифры. И если юноша не был создан богом сотворения Идзанаги, то подстать было считать, что он — величайшее искусство Идзанари, богини преисподней. Потому как подобная красота казалась смертельной для бешено клокочущего сердца в груди.       Подрагивающими пальцами раскрыв халат Куникудзуси, Кадзуха опустился ниже губ, начал оставлять мокрые следы на шее, касался так нежно, словно боялся, что его кожа может треснуть под слишком сильным напором. Проводил кончиком языка от начала до конца обнаженного плеча, затем оставлял крупные поцелуи на нем. И все вокруг словно замирало. Не было слышно пьяниц, орущих на первом этаже, не пахло алкоголем и табаком, вокруг лишь плясали огни свечей, спрятанных за бумажными темницами.       Почувствовав на себе прикосновения, ронин скользнул взглядом по лицу хокана. Тот опустил глаза, старался быстрее развязать пояс широких штанов, распахнуть светлые халаты, провести по теплой коже. И каждое его прикосновение било в гонг души, расправляло крылья и тут же обрывало их тяжелым узелком, сплетенным чувствами внизу живота.       Тяжело выдохнув от внезапного прикосновения к груди, Каэдэхара положил свою голову на плечо юноши, провел ладонями по стройным ногам выше, обвел большими пальцами выступающие косточки, несильно сжал ягодицы, и все ради одного-единственного всхлипа, махнувшего флагом начала картечи. — Масло… Оно у меня в рукаве, — прошептал Куникудзуси, тут же обрывисто скуля от нового поцелуя, которым одарил его Кадзуха.       За шелестом ткани послышался небольшой хлопок отлетевшей в сторону пробки. Каэдэхара не был в силах держать себя еще дольше. Он вылил масло на свои пальцы, растер его между ними и почти дразняще провел меж ягодиц, останавливаясь на сжимающимся колечке мышц. — Тебе не будет больно? — с легким волнением спросил ронин, но в ответ получил отрицательный кивок. — Поверь, ты со мной нежен, как ластящийся кот. Едва ли ты сможешь сделать мне больно, — вздохнул хокан, откидывая голову к полу сразу, как ощутил ощутимое давление, а затем пальцы внутри себя. — На кота сейчас больше похож ты, — пропустил пару смешков в ответ Кадзуха, вновь завлекая юношу в глубокий поцелуй.       Так приятно было чувствовать, что он получал наслаждение. Каэдэхара старался как мог, чтобы ни в коем случае не увидеть слез боли, не слышать шипения или всхлипов. Взамен, прямо в губах, ронин ловил легкие стоны и поскуливания, словно его просили дать больше, избавить от незримых страданий, подарить долгое и незабываемое блаженство.       Разум мутнел с каждым прикосновением Куникудзуси, перед глазами плясало окружение — была ли то вина алкоголя, или же просто сам юноша был настолько качественным напитком, но Каэдэхара с каждым разом находил все более глубокие края собственного сознания. Слух, смешанный с тяжелыми ударами сердца, едва позволял вслушиваться в тяжелое дыхание откинувшего в сторону голову юноши, едва позволял различить его шепот, просящий перестать осторожничать. И, если бы хокан оказался кицунэ, втиравшейся в доверие к безнадежно влюбленному парню, тот бы с удовольствием позволил съесть всего себя.       Проведя пару раз по собственному налившемуся возбуждению, Кадзуха подцепил рукой бедро Куникудзуси, подтягивая ближе к себе, слегка надавливая, затем сильнее и сильнее, пока не оказался почти полностью внутри него. Более ощутимый стон любовника прорезал слух, заставляя снова взглянуть на него и утонуть в разнузданной похоти, которой так опасался ронин ранее.       На деле же бояться было нечего. Куникудзуси обхватил его за спину, словно ненасытный демон, вновь и вновь целовал то губы, то прикусывал кожу на шее — непозволительное для работников публичного дома действие. Многие люди не желали раскрывать свои приходы в это место. Но Кадзуха позволял и даже хотел гораздо больше. Сам просил, отклоняя голову в сторону, толчками проникая глубже в тело возлюбленного. В этот момент он казался самому себе одержимым, зависящим от голоса, доносящегося извне, но оседающего прямо в мыслях.       Он не смог выдержать большего. Чувствовал, что проигрывал в этой битве жаркой тесноте и пестрящему эмоциями наслаждения голосу хокана, но пасть к самому дну одному — все равно, что оказаться в преисподней. И Кадзуха положил свою руку на чужое возбуждение, несколько раз проводя, прежде чем ощутить, как все вокруг него сжимается, вызывая гортанный стон, расходится миллиардами колких осколков, разгорающихся пламенем по всему телу.       Завалившись набок, прямо рядом с тяжело дышащим юношей, ронин улыбнулся, обхватывая его уже нагое тело руками, прижимая ближе к себе, чтобы не замерз. — Если бы я знал, что ты так отменно умеешь справляться с телами, я бы еще в первую встречу заставил тебя меня взять, — выдохнул Куникудзуси, прикрывая глаза и упираясь лбом в грудь ронина. Кадзуха понял почти сразу, что тот прислушивается к трепету его сердца. — Куни… Давай убежим? — спросил Каэдэахара, поглаживая юношу по темным волосам. — Просто сбежим ото всех. Я смогу тебя защитить. — Ты ведь знаешь, что если меня найдут, то казнят? — спросил в ответ хокан. — Бежать — это не выход. Просто соберем вместе деньги на мой выкуп. Тогда ни у кого не будет причин, чтобы преследовать нас.       Кадзуха едва слышно посмеялся, прижимая возлюбленного сильнее к себе. Ему хотелось сказать о том, что его и самого разыскивают, как беглого самурая, но Куникудзуси и так об этом знал. Впрочем, мысль совершить честную сделку все же не была такой плохой. Если его самого когда-нибудь нагонят и казнят, то хотя бы это произведение искусства будет жить, несмотря ни на что.