Ведьма

      Матушка Ци Жуна... была своеобразная женщина. Она любила мальчика, пусть и не могла дать того, что хотела, того что, что требовалось ребёнку. Хам, плутишка, лишний, грязное пятно позора. И только один лучик света на весь мир, одни лишь глаза, лучащиеся добром и заботой, одни лишь губы, растянутые в ласковой, снисходительной улыбке, о брат мой, как мы похожи! Человек, пришедшийся по сердцу, человек, чей свет хотелось оберегать и лелеять, человек, что никогда не забудет о тебе. Время неумолимо. Никогда не говори никогда. Острый на язык, острый в тонкие пальцы с длинными ногтями. Создаёшь иллюзию защиты, иллюзию жизни. Колдуешь, очаровываешь своими изумрудами и шепчешь тонкими губами, задушенное: "Ань Лэ", и грудь зуд покрывает, заставляет содрать нежную кожу, ох, милый, это ещё не больно.       Больно когда сердце на живую вырывают и смеются. Смеются-смеются-смеются. Всё тело ломит в агонии и горько, обидно от такого предательства. Ты человеку душу, сердце, тело, а он всё отбирает, и души у тебя боле нет, так зияющая дыра и многоголосый смех, и руки-руки-круки, везде, мерзко, до тошноты.       — "Ты лишь сяньлэвская шлюха. Подстилка для Юнъаня, понял? Лишь никому не нужная псина, запомни это."       Но ты умеешь ждать. И стоит только стереться из памяти изумрудным глазам, как всё опалит малахитовый пожар, яркий как листва на солнце, жгучий как расскаленная кочерга. Ты, который дитя пороков, которого тошнит от схожести, у которого в жилах кипит гнев, у которого смысл жизни месть и боль.       Чужой крик ласкает уши. Чужая боль радует глаз. И то как подаются разрыву ткани разливают в груди удовольствие, спокойное удовлетворение.       — Ты даже на вкус мерзок.       Ты вырываешь их из цикла жизни, одного за другим, и тихо копишь в себе восхищение братом за его карму этим тварям.       И живёшь существуешь ты, и уничтожаешь одного за другим, и плевать как-то на других, а потом в сардеровых сиящих глаз весь мир возрождается. И темным углам души тепло.       — "АньЛэ!" — тепло, счастливо.       — "АньЛэ..." — тихо, шепотом.       — "АньЛэ..!" — задушенно, на грани оглушительного удовольствия.       — "АньЛэ!" — надрывно, отчаянно.       Ты и не знал, что чужие глаза цвета малинового заката способны на такую боль. В них блестят слезы, но тебя — поразительно! — это не радует, лишь режет по живому. Лишь заставляет кровь в жилах застыть.       Нет, они не правы, это лишь тактическое отступление от себя опасности, от любви старых устоев. Нет, ты не похож на подбитую псину, сбежавшую зализывать раны, просто тупая боль в сердце — в чьем же именно? — как-то странно волнует тебя.       А потом всё снова в непроглядной мгле, где концентрированный запах металла забивается в глотку, где чужая теплая плоть заставляет живот урчать от удовольствия — или от боли? —, где чужие косые взгляды не вскрывают грудь, добираясь до сердца, даже не оставляют маленькие ссадинки. Здесь хорошо, тепло, уютно. Здесь ты видишь храмы и знакомые черты статуй. Черты оставившие в душе болезненный отклик. Как бережно ты касался таких призрачных, таких твоих черт лица, так и сейчас, скользя самыми кончиками окровавленных пальцев ты видел малиновый сардер воинственных застывших глаз, не смел дотронуться, но создавал иллюзию. Иллюзию тепла чужой худой ладони, покатых —о, брат, как он вырос! — плеч, длинного шелка волос, которые ты помнишь тонкими, едва ниже лопаток. Знакомая ярость кипит в крови, костяшки зудят от желания сломать, разбить, уничтожить, но как столетия назад, ты не допускаешь подобной ошибки, как когда-то ломая статуи своего Бога — Бога, которому ты ло сих пор верен, милый.       Ты собираешь травы, листаешь исписанные страницы, звенишь склянками, смотришь как огонь цвета твоих глаз распыляется, выжигая всё. Живот фантомно болит от ощущения гудащего, будто острие меча рвёт снова плоть твою мёртвую, как интересно устроена жизнь призрачная.       У тебя на языке кипит тысячи слов, но ты облачаешь их в яд, пошлость, сквернословие. Даже в последние секунды своей второй жизни скудной ты не можешь сказать то что так хотел бы сказать, лишь крик надрывный рвется из глотки растерзанной, пока огонь съедает это бренное тело человеческое, вскипая волдырями. И ты не жалеешь об этом даже.       Непроглядная тьма кажется тебе вечностью, как страницы пыльных постаревших свитков в заповеданном секторе библиотеки Сяньлэ. И как огонь охватывает обветшалые страницы, так и пробуждение озаряется вспышкой боли и яркого, для глаз непривыкших, света. Тело в агонии бьётся. Словно злой рок в посмертии даже не отпускает. Гладит языками пламени кожу бледную, покрытую испариной. Но боль вся меркнет, гул в грудной клетке заставляет кровь вскипеть жилах, а сердце будто в нервном ритме заходится, стоит лишь всему вниманию зацепиться за руки грубые, мозолистые, но мягкие такие в своих касаниях. Тебе кажется что бредишь ты. Какое сердце? Его давно вырвали, оставив в клетке грудной пустоту.       Губы чужие невпопад что-то бормочат, а ты в мыслях хаотичных теряешься. Веки раскрыть тебе трудно, уста сухие едва шевелятся, а тело огнём полыхает. Разум мечется как при танцевальной чуме и в один момент всё растворяется в блаженном вздохе облегчения, когда кожа воды прохладной касается.       Твои пряди каштановые спутанными влажными комками сыпятся, пальцы тонкие в крови содранной кожи, но в голове блаженная тишина. Лишь руки мозолистые на тонких плечах, дыхание чужое, живое. И губы пересохшие у виска жмутся.