Сделай фотографию в лесу

Лес был глух и слеп, но не был тих. Яркие очертания сосен, жужжание насекомых, пение неутихающих ни на секунду птиц были его глазами и ушами. Которые все равно не слышали и не видели. Вдали зашумела кукушка. Два силуэта показались из-за невысокого холмика. Два, но мыслей на двоих ровно ноль. Хенджин по лисьи щурится от яркого вечернего солнца, отворачивается и прячется в тени счастливого Феликса, что разбирается со стареньким фотоаппаратом, нажимая на все подряд кнопки, заставляя маленькое устройство негромко пищать. Друзья шли по полю, вдоль травы и редких цветов что выглядывали, расплывались во взгляде фиолетовым, розовым и изредка голубым. Все вокруг шелестело и шептало. Природа болтала не умолкая, будучи немой и глядела в оба своими затянутыми белой пеленой глазами. — Солнце скоро сядет, Ликс. — слегка отступив вперед (умудряясь все же оставаться позади), наконец подал голос взволнованный Хенджин. — Я вижу, но мы скоро придем! — терпеливо и задорно, достаточно громко чтобы разрушить идиллию всего живого-шуршащего сказал Феликс, но ничего не поменялось. Его тон был добрым, как майское солнце и мягким, как вафли с мёдом. Он не мог сломать ничего, не мог не быть частью леса, кусочком большого говорящего мира. — Мы идем уже долго. Ты же разобрался, как делать фотографии? — Хван все щюрил карие глаза, недовеочиво выглядывая из-за спины. — Да, там все просто. Дойдем и я начну атаковать его карту памяти . — теперь Ликс посмеивался. Даже хихикал. Его веснушки будто становились ярче каждый раз, когда он смеялся. Его улыбка была дороже драгоценных камней и минералов, она была хрупкая и бодрящая. На нее можно было смотреть как на экспонат в музее — не дыша и лишний раз не касаясь. Хотя улыбался он часто и помногу: улыбался, когда шел гулять с Чаном, — его хорошим другом и пожалуй самым забавным человеком на земле, — когда ел ежевичные конфеты и комкал фантики на столе; когда ветер трепал его светлые, вьющиеся редкими колечками волосы; когда стоял в лучах солнца, получая фиолетовые блики на сетчатке глаза и головокружение от восторга. Из-за его улыбки сам становишься травинкой или колоском. — Это здесь. — победно промолвил Феликс, раздвигая руками изумрудные листья и скрюченные ветви невысоких деревьев. Неаккуратно, быстро. Резким движением он задел что-то, почувствовав неприятную боль. — Ой, — он посмотрел на свою ладонь, на которой красовался яркий, розоватый порез. Струйки крови медленно и равномерно начали тянуться друг за другом, играя в догонялки. Кап. Порез стал алым. Хенджин лишь вздохнул, поглядев на ладошку Феликса. Ребята зашли на небольшую, огороженную деревьями и шелестом поляну. Золото разлилось по небу, окрасив облака в яркие цвета. Птицы не умолкали. Били бешено крыльями. Цикады зашумели. Сев на траву, Хван достал из своего черненького потрепанного рюкзака, с которым не расставался, перекись и цветные пластыри. Он был суетливый и нервный. Боялся, что с ними может что-то случился. Контролировал ситуацию как мог и старался не лезть ни в какие неприятности. С Феликсом, однако, это было практически нереально. Он был смелым и мечтательным. Хенджин очень не хотел, чтобы тот становился таким как он — измотанным, видящем в каждой ветке опасность. Потому что Феликс должен был быть таким, какой он есть сейчас. Пусть и неосторожным, пусть не таким просчетливым, но простым и мягким. — Перекись возьми, налей немного на ранку. У меня нет салфеток или ваты, закончились вчера, извини. — негромко проговорил Хенджин, гипнотизируя порез. Кузнечик скакал в траве, отдавался зеленым, но не отвлекал от алой ранки. — Все нормально, Джинни. — а тот, будто бы совсем не беспокоясь за свою руку, улыбался. Снова. Ярко и забавно, будто бы на губах у него оседает звездная пыль вперемешку с пыльцой. Хенджин растворялся и умирал по кусочкам, но молчал. Обработав все под внимательным присмотром Хвана, налепив желтый пластырь с картинкой динозавра они вспомнили про фотоаппарат. Он, забытый, лежал посреди травы. Хенджин повертел его в руках, сделал пару снимков и, пока Феликс собирал с травы упавшие из кармана карамельки, сфотографировал его тоже. Все снимки получались неплохими: вот, Хван сидит, уткнувшись носом в книгу, старательно делая вид, что на самом деле читает, а не пытается скрыть следы фантомной ухмылки. Вот Феликс поймал божью коровку и держит ее на костяшках пальцев. А вот лес. Деревья и струящиеся сквозь их листву последние блеклые лучи, отражение которых падает как бы невзначай на веснушчатый, слегка покрасневший нос. Вот горстка ромашек, уроненных на землю. Чужих, подсушившихся на теплом воздухе, обреченных, но таких красивых, что хоть картину пиши. Феликс помчался за бабочкой. Лимонница, что махала крыльями усерднее прежнего, отчаянно пыталась скрыться от погони, но Ликс умел обескураживать даже таких маленьких существ, и будто бы поверив ему, бабочка села на ближайший колосок. Феликс укрыл ее в своих ладонях. Она не билась, не пыталась найти выход. А Феликс все улыбается, смотря на Хенджина, ожидая, что тот скажет что-то. Настороженный Хенджин лишь только глазами хлопал, рассматривая бабочку сквозь щель между ладошками Феликса. — Отпусти ее. — сказал тот, не выдержав. А Феликс, не возражая только бережно выпустил насекомое из плена. Бабочка поднялась ввысь, хлопая крылышками и улетела. Но магия этого верчера не рассеялась с ее уходом. Они вернулись на прежнее место. Ликс улегся на траву, а рядом с ним Хенджин. — Слышишь… — почти прошептал Хенджин, поворачивая голову к другу. — Тишина. Все затихло. — Это потому, что Он принял тебя. — рассмеялся тот. — А ты Его. Лес теперь для нас обоих открыт. Хенджин был счастлив. Он слился вместе с зелеными сочными травинками, рассыпался словно песок по пляжу, превратился в иголку далекой ели. Хенджин стал частью слепого мира, стал его глазами и ушами. Феликс же никогда ими не был. Потому что он и был лесом, звучащим и отдающимся в сознании светом, своей нереальностью и уникальностью. Словно тысячи бабочек лимонниц. Сотни звезд и галактик. — Феликс, ты знал, что ты целая вселенная? Ты — это ритм звезд и бабочек. — Ликс улыбаясь потянулся за рукой Хенджина. Взял ее в свою. Его ладонь была согрета желтым пластырем. — А ты волшебник. Наколдовал вселенную, даже не подозревая об этом. — вздох. Хенджин подвинулся так близко, как только мог. Он ощущал всем телом как мотыльки под кожей Феликса трепетали, как звезды разлетались по сторонам, как яркие мысли заполняли голову. Их носы касались друг друга, они ощущали самые разные запахи. Феликс чувствовал как от Хенджина пахнет фисташковым мороженым и лекарствами. Он невесомо коснулся его губ своими. Сладость вишневой газировки обжигала, вгоняла в краску, переворачивала с ног на голову все и без того спутанные мысли. Хенджин поцеловал Феликса вновь, задерживаясь надолго. Тепло его цветастого свитера, искорки в глазах и улыбка — радостно и сладко. Навсегда эти воспоминания у них в голове, навсегда этот день и солнце, вперемешку с запахом леса, вечерней росы и поцелуев.