Икар и Солнце

Когда небо наливается алым цветом и солнечный шар клонится за западный горизонт синего моря, окрашивая его волны огненными всполохами, когда каждый, от рабыни до царя, один за другим погружается в сон, и весь Крит укрывается темнотой, тогда Ариадна, дочь царя Миноса, тайно ото всех спускается к узкой полосе солёного берега моря. Сидя на влажном после прибоя песке и глядя в темнеющие холодные волны, она прислушивается к тишине, стараясь уловить в ней шорох быстрых юношеских шагов. Икар, сын Дедала, спешит к ней, ищет её следы на морском берегу, бесшумно и осторожно укрываясь от случайных глаз. Будучи совсем юной девочкой, Ариадна больше всего любила наблюдать утренний восход, когда Гелиос, вечно молодой отец её матери, величественно поднимался по небосклону, разгоняя темноту своим сияющим золотом. Божественные лучи касались её щёк, туники и тёмных кудрей, и Ариадна в слепой надежде представляла, как золотые пальцы родного и бессмертного сияния мягко гладят её, утешая. Прежде было так. С годами дочь царя успела утратить детскую наивность, и солнечное тепло, равнодушно греющее, отныне стало обыденным, как ровный плеск волн или колыхание воздуха. Но Ариадна полюбила ночи. Тот юноша, сын афинского пленника, был смертным, но лишь он мог дарить ей настоящее, а не призрачно-божественное тепло. Критской принцессе было запрещено и заговаривать с сыном афинянина - узнай об этом царь Минос, Икар лишился бы головы в тот же день, - и только ночью, возле дальнего песчаного залива, куда не заходили даже рыбаки, они могли видеться легко и свободно. Каждую ночь, какой бы холодной и тёмной та ни была, они находили друг друга на зыбком берегу, и тогда самая стылая тишина наполнялась их общим шёпотом и тёплым дыханием. Когда Икар приходит и садится рядом, следы солнечных лучей уже успевают раствориться за горизонтом. Им на смену приходят звёзды - бесчисленные, мерцающие в высоте воздуха. Звёзд так много, что иногда небесная темнота не вмещает их всех, и одинокие сияющие крупицы срываются, падая в шуршащие морские волны. Однако сияние неба совсем не даёт тепла, поэтому двоим приходится согреваться друг другом: касанием плеч, ладоней и жарким шёпотом, произносимым в темноту. - Ариадна - шепчет Икар, - ты - дочка дочери Гелиоса, внучка Солнца. Пускай солнца нет на небе: оно здесь, рядом со мной. Не перестанешь ли ты согревать меня холодными ночами, не уйдёшь, как уходит по вечерам небесное светило? Летний жар, от которого днём всё желтело и сохло, давно покинул землю, и казалось, что холодное марево воздуха греет себя лишь лучистым светом многочисленных звёзд. Но Икара грело его Солнце, и Икар берёг его, ограждая от холодного морского ветра. - Икар, - смеётся, шутя, Ариадна, - скорее моя мать полюбит быка или другую скотину, чем я когда-нибудь смогу разлюбить тебя. При свете тусклой, то и дело скрывающейся за облачной далью Селены лицо Ариадны, обрамленное копной густых кудрей, лучилось светом сияющих глаз, отражающих звёздный свет. - Любовь к быку - не худшее, что может случиться, - улыбается Икар. - Посмотрела бы ты на моего отца: он по уши влюблён в свои чертежи! Всех богов заменяют они ему. Много дней отец не покидает своей мастерской, всё просит принести ему то свечи, то дерево, то шерстяные нити. Я, кажется, единственный, кому он доверяет, хотя даже меня он редко впускает в свою мастерскую, ставшую ему храмом. - Он всегда посвящал всего себя искусству, на то он и лучший мастер Крита. Не будь он Дедалом, мой жестокий отец давно казнил бы его. - Всё так, Ариадна, но на этот раз он ни словом не обмолвился о том, что за работа так его увлекла. Даже мне, своему сыну, он не намекнул об этом ни разу! Или он не любит меня, как сына? - Не мне это знать, любимый. Может быть, для твоего отца действительно существуют лишь мрамор и инструменты, которые ему дороже, чем все смертные и боги. Я знаю только то, Икар, что я влюблена в тебя, а не в какие-то там чертежи, - улыбнулась Ариадна и снова поцеловала его. Так они сидят на побережье до рассвета, тесно прижавшись друг к другу предплечьями, разговаривая обо всём, изредка соприкасаясь губами и осторожно пробуя на вкус сладкое вино Афродиты. Но вот небо светлеет, и ещё до появления колесницы Гелиоса двоим приходится разойтись, бегло обнявшись на прощание до следующей ночи. Теперь, когда солнечный бог поднимается над крышами острова, Ариадна больше не встречает, не приветствует трепетно, как в детстве, золотую колесницу. Тихо войдя обратно во дворец, она ложится на подушки и дремлет, считая часы до следующего прихода темноты, чтобы при её наступлении слова стать единственным солнцем для того, кто дорожит её светом. Икар тоже задремал после бессонной ночи, а разбудил его отец, когда солнце было уже высоко. - Икар, вставай! - возбужденно говорил Дедал, - идём со мной, скорее! Дедал держал в руках странные деревянные каркасы, обшитые перьями - очевидно, это и был плод трудов тех самых многих дней и ночей, которые он провёл в мастерской, готовя что-то важное и великое. - Идём же! И Дедал, стараясь избегать людей Миноса, повёл Икара под палящим полуденным солнцем куда-то в сторону утёсов и выступов, к морю. - Зачем мы идём туда? - спрашивал Икар, но отец лишь молчал, загадочно улыбаясь. Наконец они пришли. Дедал привязал к своим плечам и рукам два из четырёх перьевых каркасов, пока Икар с любопытством наблюдал за ним со стороны. С привязанными к рукам конструкциями Дедал отошёл назад и вдруг с разбега подлетел к самому краю утёса, бросившись вниз. - Отец!.. - закричал Икар, но тут же увидел, как Дедал, подобно птице, машет руками, будто крыльями, и плавно поднимается над землёй. - Сработало! Мои крылья летают! - кричал отец, спустившись обратно на утёс. - И ты попробуй, сын! И вот Икар взмывает ввысь и смеётся от лёгкости и свободы, кружа над землёй. - Какие удивительные крылья, отец! - со счастьем в голосе произнёс он, мягко приземляясь рядом. - Но только я не могу понять: для кого ты их сотворил и для какого назначения они нужны? Ведь не для забавы только. Дедал засмеялся и тёплой ладонью, пахнущей воском, ласково взъерошил кудри сына. Икар не мог вспомнить, был ли когда-нибудь отец так ласков к нему и весел. - Они для нас, Икар. Но это ещё не всё. Скажи, как сильно ненавидишь ты царя Миноса? Противен ли твоей свободной душе этот остров, где ты с самого рождения не видел ничего, кроме унизительного плена? Теперь я нашёл, наконец, способ избавиться от критской неволи. Не могли мы спастись от власти Миноса ни сухим путем, ни морским, то ведь открыто же для бегства небо! Вот мой путь! Всем владеет Минос, лишь воздухом не владеет он! - Что ты хочешь сказать, Дедал? Не хочешь же ты... - Улететь? Да, сын мой. Вернёмся домой, в Афины, где я родился, станем свободными, и моё искусство, наконец, будет принадлежать только мне, а не жадному критскому царю! - Но ведь я совсем не хочу улетать отсюда, отец. Это место - родное мне, а Афины далеки и чужды. Я бы не стал... Икар не смог договорить, потому что вдруг почувствовал, как с каждым его словом ужесточается взгляд отца. - Всё это время я помнил свободную жизнь в Афинах, - наконец начал говорить Дедал. – Словно пленников, держит нас Минос на своём острове, но что такое настоящая свобода, мне не забыть никогда. Много дней я провёл, сидя у берега и глядя в морскую даль, на уходящие в столицу корабли, но никогда не видать мне отсюда родных берегов. В Афинах я мог творить во славу Аполлону, а не на потребу глупому и грубому Миносу. Как плоски, безжизненны здесь мои статуи, как уродливы здания, которые я строю, как кривы и несовершенны линии! Глупцы-критяне восхищаются всем этим, но знал бы ты, насколько отличаются мои творения в плену от того искусства, которое я созидал на родине! Теперь, на закате своей жизни, я хочу вернуться туда. Неужели ты хочешь отнять у меня эту чашу, хочешь остаться здесь доживать свой век рабом?! - Но я не раб, отец. За всё это время, пока я жил здесь, это место успело полюбиться мне и стать моим домом, как Афины стали твоим, и я буду тосковать по Криту даже в самом божественном городе. Здесь есть то, ради чего я должен остаться... - Не смей даже сравнивать этот остров жестокого царька с тем прекрасным городом, откуда я родом! Ты не видел его, но в твоих жилах течёт моя кровь - кровь афинянина. Там ты забудешь Крит так же быстро, как ночной сон забывается утром. А что до того, ради чего ты хочешь остаться... Не думай, сын, что я не знаю, к кому ты уходишь по одной и той же тропе после захода солнца. Жилы её наполняет густая, ядовитая кровь, какая бежит по венам жестокого Миноса. Провёл бы ты по её коже ножом - и густая, тяжёлая, медленная жидкость полилась бы на тебя, как отравленное вино, и погубила бы тебя своим соком, наполненным ложью и коварством. Не пачкай свой хитон отравленной кровью - Ариадна заражена грубой жестокостью Миноса, как и все его дети. Не получить вам благословения Гименея, не зажечь очаг Гестии, не стать мужем и женой. Знал бы ты всю красоту и богатство тел афинских девушек - никогда бы не взглянул на критянку! Беда твоя в том, что ты мало видел на свете. Нам предстоит долгий полёт, но родина стоит всех тяжестей пути. В Афинах я сделаю тебя своим учеником, ты научишься моему мастерству, и твоё искусство будет дороже золота. И я буду свободно творить... - И вправду ты не любишь ничего, кроме своих чертежей, отец, - тихо проговорил Икар. - Знакома ли тебе любовь? Чем ты готов пожертвовать ради того, что называешь свободой? - Всем. Истинная свобода, как и истинное искусство, стоит всего. - А если ради свободы тебе придётся пожертвовать тем, кого ты любишь? Убил бы ты меня, своего любимого сына, ради истинной свободы, Дедал? Скажи! Лицо Дедала изменилось. Взгляд потускнел, брови нахмурились; казалось, он вдруг вспомнил что-то, что давно хотел бы забыть. - Я расскажу тебе афинскую легенду, Икар, - наконец произнёс он. – В этом городе жил когда-то великий мастер: его статуи считались лучшими, здания – совершенными, и казалось, что сам Аполлон благословил его на вечное служение красоте. Из белого мрамора высекал он такие дивные фигуры, что они казались живыми; работал он талантливо, не щадя своих сил, и слава о нём шла далеко. У мастера того был родственник, племянник. Зелёный юнец, не прошло и двух десятков лет от его рождения, научился у мастера всему, что тот собирался ему передать за всю жизнь. Но племяннику было мало. Он хотел больше и больше, хотел переплюнуть великого художника своим незаслуженным талантом и юношеской наглостью. И вот, уже через несколько лет, его легко добытая слава затмила учителя, которому он был обязан всем! Как мог учитель творить, зная, что где-то юный племянник упивается своей нагло добытой славой? Он советовал тому прекратить, остепениться, чтобы не жалеть после, но племянник только смеялся в лицо мудрому учителю: презирал его советы, называл того завистливым и бесталанным – так он стал неисправим. Что оставалось делать учителю? Он решил выдавить этот юный гнойный прыщ с ясного лица искусства. Но даже в этом художник поступил настолько благородно, насколько мог. Подавив свою любовь родственника, художник возвёл заносчивого племянника на афинский Акрополь, чтобы перед смертью тот узрел прекрасный город с высоты… А потом юнец, легкомысленно пытавшийся прыгнуть выше головы, вниз головой низвергнулся в пропасть. Не упивайся – или умирай, говорит афинская легенда. Смысл её суров, но такова жизнь, мой мальчик, - закончил рассказ Дедал. – Любовь – лишь преграда для искусства. Тот художник смог её переступить, и пусть люди не понимают этого справедливого поступка, но боги с Олимпа видели всё и поняли его... - И такого-то человека чтут в Афинах? Убийцу?! - лицо Икара выражало искренний ужас. Неожиданно он заметил, как бледен стал отец после своего рассказа. Но Дедал больше не отвечал на вопросы сына. Он медленно спускался с утёса, зажав в руках драгоценные крылья. Только бросил на ходу: - Мы улетим завтра, с рассветом. Небо темнело, и время Гекаты вновь опускалось на Крит, но Икар не спустился на берег, не стал искать Ариадну, которая уже сидела возле гулко шуршащих волн, трепетно ожидая его. Икар брёл вдоль утёса, бесцельно отмеряя шаги сквозь сухую траву и колючий кустарник. Он вдруг понял: если он продолжит сопротивляться отцу, цепляться за Крит, плен, Ариадну, не привяжет себя к дедаловым крыльям и не полетит вместе с отцом в Афины, покорно приговорённый к свободе, то Дедалу останется только убить его. Что ещё может сделать беглец, оставляя предателя в плену? Свобода стоит смерти, своей или чужой – урок, подаренный неизвестным афинским юношей из легенды, был теперь понят и усвоен накрепко. Было темно и пусто. Звёзды не мерцали в небе, наглухо закрытые ночными облаками, и Икар равнодушно шёл через пустоту – без цели, без света. Трава под исцарапанными ступнями сменилась каменистым спуском, потом – влажным песком береговой полосы. Иногда Икара по колени захлестывала высокая волна, смывая его следы. Ночь прошла, будто бы её и не было, и небесная высь, уставшая хранить безжизненную далёкую темноту, тускло посветлела за серыми тучами. До восхода было далеко, но ночь уже ушла, и пустота, осветлив очертания земли, стала, казалось, ещё ощутимее. Икар увидел Ариадну, сидящую, обхватив колени, на холодном песке, и, не меняя темпа ходьбы, приблизился к ней. Задремавшая было Ариадна очнулась, ощутив его молчаливое присутствие. - Где же ты был, Икар? – сказала она, подняв к нему мокрое, как подол его хитона, лицо. - Меня не было. Был только тот афинский мальчик, - ответил Икар равнодушно и отрешенно. - Нет, Икар, скажи мне, почему ты не пришёл этой ночью, - вдруг говорит она уже громче, разрывая своим голосом немой туман, - Я ждала тебя всю ночь, где ты был? - Послушай, Ариадна, - Икар встал рядом, - не важно, где я был, да и сам я этого не знаю. Только сегодня – последняя ночь, когда я здесь. Мой отец нашёл способ сбежать в Афины и стать свободным. Я улечу с ним. - Улетишь на чём? Постой, это навсегда? – ужас осознания постепенно накрывал Ариадну. - Да, я больше не вернусь. Я стану свободным от всего, когда прибуду с отцом в Афины. Наверное, это тот город, где не разрешено быть другим – только свободным. - И от меня ты тоже хочешь освободиться? - И от тебя, Ариадна. Только забыв тебя, можно стать по-настоящему освобождённым. Живая, бунтующая ярость закипала в груди Ариадны. - Тебе, Икар, нужна ли такая свобода? Не хочешь же ты стать, как мой отец, который так боялся хоть немного зависеть от кого-то, считаться хоть с кем-то, что стал рабом этого своего страха? Да ведь и твой отец такой же! Я знаю, он называет царя жестоким, но ведь и сам он – такой же тиран на своей стезе искусства! Что для таких душ, как наши, может быть хуже вынужденной свободы, Икар? - Смерть. Я погибну, если останусь. Не упивайся – или умирай, так, по словам моего отца, говорят афиняне. - Хуже всего – не смерть, а жизнь, прожитая без капли правды и смелости, даже если это смелость упиваться! Глупцы афиняне, если не смогли понять этого. Икар, не хочешь же ты в самом деле лететь! - Мои плечи уже привязаны к дедаловым крыльям, и солнце уже встает. Выбора у меня нет, я не могу бунтовать против свободы. Прощай, Ариадна. Нежные небесные облака наливались золотом, и сияющая колесница Гелиоса уже показала свой узкий край в розовеющих лучах. - Летай высоко, как ласточка, Икар! – со злыми слезами на глазах кричала вслед уходящему юноше Ариадна. – Если хоть один из афинян прибудет на этот остров, то клянусь, будь он молодой или старый, я отдам ему всё, что он захочет, лишь бы только взойти на его корабль, доплыть до Афин, войти в этот город и сжечь его дотла! Но Икар не слышал её отчаянный крик, поднимаясь на утёс, где отец с парой крыльев уже дожидался его. Обвились, как цепи, тесёмки вокруг плечей, и прозвучали приговором слова: «Сейчас мы покинем Крит, Икар. Будь осторожен, пока летишь, спокойно и ровно взмахивай руками, не спускайся слишком низко к волнам, чтобы не смочить крылья, и не поднимайся высоко, чтобы лучи солнца не опалили тебя». Ровно взмахивая крылатыми руками, пролетели Икар и Дедал в последний раз над Критом, погруженным в рассветный туман. Ранние рыбаки, видевшие два силуэта высоко над землей, думали, что это два бога несутся по небесной лазури. И только Ариадна, глядя на них, знала, что по небу летят обычные люди: такие же смертные, как она, и гораздо более несчастные в плену своих ожиданий. Солнечный шар раскалялся над морем, и далеко позади исчез остров Крит. Осталась только бесконечная синяя гладь моря, шумящего далеко внизу, и пылающее жаром вечное пламя солнца в бескрайней высоте раскаленного голубого воздуха. Там, в недосягаемой вышине, величественно и равнодушно плыл сияющий Гелиос. Икар летел так высоко, что мог видеть его лицо. Обжигающе-ослепительный, бог уверенно правил своей золотой колесницей, нагревая ясное небо, но совершенный лик его оставался неподвижным и застывшим, словно маска. «И ведь не солнце он вовсе, - подумал Икар, - А лишь звезда, одна из тысяч тех, чей ослепительный свет никогда не даёт тепла». Но тут сияющий золотым светом бог обронил свой взгляд на летящего юношу, и Икар с удивлением посмотрел в его лучистые глаза - тёплые, цвета густого мёда. Такие же глаза были у той, что сидела, прижавшись к Икару, напротив шуршащих солёных волн, согревая для него долгие ночи. Медово-золотые глаза глядели на него, и они были счастливы. Других солнце слепит, Икар, а тебя заставляет прозреть. Дедала изгнали из Афин за убийство его племянника Талоса. Он боялся высоты. Он никогда не хотел стать великим, нездоровые амбиции были ему чужды. Он просто хотел творить и жить. Богиня превратила его в куропатку, чтобы больше он не смог летать высоко. В кого превратить тебя, когда ты станешь падать? Ты - быстро сгоревшая свеча. Горячее сердце бьется в тебе под тяжелой туникой, но оно же тебя сжигает, и клонится вниз разгоряченная голова. Смотри, уже капает воск. Что остается от свечи, когда она угасает? Крошечный кусочек нити от несгоревшего фитиля. Я превращу тебя в нить, Икар. Всё, что от тебя осталась - ниточка, связывающая тебя с моей любящей внучкой. Невесомая золотая нить, как частичка солнечного луча, протянется с неба в её руки. Пусть она найдет верный путь. Ты свободен, Икар. Ты - искусство. Таял, капал искусственный воск, срывались перья, повязки, словно разломанные оковы, каркасы фальшивых крыльев ломались от жара и света, исчезали в солнечной пелене. А Икар падал, стремительно падал в светлое пламя, вытянувшись в струну, и в небе не было ни облачка, а в Афинах снаряжали корабли, и на Крите начинался день, и было тепло и радостно.