Резкая, как "нате!"

Жара, сгустившаяся над Москвой в последнюю неделю, в этот день была какой-то особенно удушающей. Тяжелая, невероятно сильная духота, кажется, влияла вообще на всё, включая пожухшую траву, поникшие ветви деревьев и отвратительное настроение большинства людей. В целом, она являлась основной причиной того, почему Харитон в последние дни предпочитал покидать дом как можно реже – окно в его маленькой комнатушке выходило на западную сторону, а толстые стены здания, построенного еще в прошлом веке, превосходно хранили прохладу. Единственным местом, где он корпел над книгами, помимо собственного дома, была университетская библиотека, которая имела всё те же преимущества, но с одним выгодным отличием. Отличие заключалось в отсутствии под боком квартирной хозяйки, в последнее время заимевшей крайне возмутительную привычку входить без стука. В огромном помещении читального зала было практически пусто, если не считать самого Харитона, книжной пыли, танцевавшей в столбах солнечного света, и парочки мух, с жужжанием бившихся в давно не мытые оконные стёкла. Кроме них, тишину нарушали только шаркающие шаги старушки-библиотекарши, периодически заглядывавшей в читальный зал – с целью проверить, не умыкнул ли студент очередной фолиант, не иначе. Харитон поскреб пятерней отросшие вихры на затылке и перевернул страницу. Страница оказалась последней. Трактат был еще дореволюционным, с ерами и ятями, и от неосторожного движения обветшавший разворот треснул с едва различимым хрустом. – Твою мать, – под нос себе ругнулся студент, захлопывая книгу и поднимаясь с места. – Молодой человек, не выражайтесь в библиотеке, – скрипучий голос старушенции неприятно резал уши. Библиотекарь была женщиной старой закалки. В свои весьма почтенные годы она строго блюла привычный образ, наглухо затягиваясь в длинные темные платья с неизменным рядом пуговиц на спине и собирая седые волосы в тугой прилизанный узел, за что заслужила у студенческой братии кличку "Инспекторша". – Что у вас произошло? – Ничего, что не могло бы произойти с книгой, которой уже сорок лет, – недовольно буркнул Захаров. – От старости треснул корешок. Инспекторша вскинула редкие брови так, что они вылезли далеко за края ее нелепого серебряного пенсне, чудом державшегося на остром носу. – Скверно, молодой человек, как бишь вас... – Харитон. – Харитон. Давайте сюда книгу и впредь постарайтесь обращаться с вещами поаккуратнее. Никакого уважения к знаниям, – старуха выхватила томик из рук опешившего студента и засеменила куда-то вглубь библиотеки. Подавив острое желание сплюнуть, Харитон развернулся и быстрым шагом направился на выход. В животе неприятно урчало, напоминая, что неплохо было бы поесть, ибо за весь прошедший день в желудке не было даже хлебной крошки. С этим чувством предстояло смириться – денег на еду не было ни копейки, а оставшиеся припасы он прикончил еще вчера в обед. Причиной тому была в основном все та же квартирная хозяйка, с чего-то решившая задрать плату за комнату сразу вдвое. Захаров, скрипя зубами, согласился после двухчасового спора, потому что перспектива переезда в общежитие с его теснотой, духотой и вечной грязью не выглядела для него даже минимально привлекательной. Впрочем, основная беда была даже не в этом, а в однокашниках, общение с которыми едва ли можно было назвать приятным. Сокурсники не очень-то привечали саркастичного, заумного и весьма резкого в общении Харитона, и он отвечал им взаимностью. Находить общий язык с людьми у него всегда получалось плохо, а уж со вчерашними рабочими и крестьянами – вдвойне: мешала культурная пропасть, которую в своем случае Захаров полагал бездонной. Именно поэтому он так удивился, когда близ университетских ворот кто-то крепко хлопнул его по плечу. В рыжей веснушчатой физиономии нарушителя спокойствия Харитон без труда узнал Пашу Короленко, учившегося с ним на одном потоке. Все, что было связано с химией, было для товарища Короленко тёмным лесом, но наличие партийных служащих в качестве родителей обеспечивало тому неплохую платежеспособность. Их отношения можно было описать как "взаимовыгодные" – Харитон писал для Паши курсовые работы, Паша исправно за них платил. Короленко вроде бы даже пытался завязать с ним дружбу, но после пары раз, когда вместо дружеской беседы за кружкой пива его встретило лишь продолжительное молчание, попытки оставил. – Здорово, Тош. Как сессия? – Закончилась еще позавчера, – Харитон хрустнул затёкшей шеей. – Ты разве не в курсе? В сарказме в целом не было необходимости, но жара и недавнее ворчание Инспекторши свое черное дело сделали: он был на нервах, что обычно выражалось в крайней ядовитости повседневного общения. – Опять бухтишь, – Короленко хохотнул. – Ты бы иногда вылезал, что ли, из своей берлоги, а то скоро вовсе станешь на сыча похож. Сегодня вот, например, будет факультетская вечеринка в честь окончания сессии. Посидим, отметим, девушки опять же придут, м? Обычно Харитон игнорировал подобные студенческие сборища, небезосновательно полагая их более чем сомнительным вариантом для времяпрепровождения, но желудок, снова издавший мощную трель, говорил сам за себя. – Во сколько? – В восемь, сегодня, в первой общаге. Форма одежды парадная. Горючее тащи с собой, если есть. Захаров снова почесал в затылке. У него под кроватью уже несколько месяцев стояла непочатая бутылка дешевой настойки – сам он пил крайне редко и мало, поэтому бутылка, подаренная кем-то по давно забытому случаю, пылилась без дела. Вариант обменять ее на еду в текущей ситуации выглядел более, чем хорошо. – Договорились, – отозвался он, пожав плечами. – Приду. Безудержное веселье со своей стороны не обещаю, но зайду. Паша просиял. Глядя на его простодушную и так и лучащуюся энтузиазмом физиономию, Харитон подумал, что людям, не обремененным излишним интеллектом, на свете живется явно легче. – Шикарно! Девушек я тоже уже пригласил, Тоню Скрябину, Дашу Сеченову там... – Паше пришлось прерваться в перечислении университетских прелестниц, потому что его собеседник неожиданно зашелся хриплым кашлем. – Эй, Тоха, ты чего? Сеченову Харитон не переносил на дух. Это был тот случай, когда человек с первого взгляда был иррационально неприятным, и чем дальше, тем сильнее эта неприязнь нарастала. Дарья, она же Даша, она же спортсменка, комсомолка, отличница и просто восходящее светило советской медицины, училась на три курса старше него самого (а это означало уже переход на шестой, выпускной курс). Раздражала она главным образом тем, что... к ней нельзя было придраться. Вообще. Они то и дело пересекались на различных студенческих дебатах, кружках и прочих массовых мероприятиях для тех, кто во время обучения уделял время учёбе, а не сомнительным гулянкам, и абсолютно везде Сеченова умудрялась сиять полной и тотальной непогрешимостью. Он пытался с ней спорить, провоцировать, вывести на эмоции – тщетно: все его попытки разбивались о невозмутимость и снисходительность, точно он был неразумным ребенком. Как будто этого было мало, Дарья жила в том же доме, что и он сам, занимая небольшую мансарду на самом верхнем этаже, и квартирная хозяйка пела ей дифирамбы при любом удобном случае, не забывая при этом намекать на его, Харитона, возмутительную несостоятельность и неудобство как жильца. И в комсомоле-то она состоит, и мужиков домой не водит, и вообще такая девочка, такая девочка, и аренду платит всегда вовремя. Тьфу. – Тополиный пух в горло попал. Гадость, – прокашлявшись, выкрутился Харитон. – В общем, общество собирается достаточно приличное, как я погляжу. Товарищ Сеченова у нас по сомнительным пьянкам не ходит, как я помню. – Э, брат, да ты совсем скоро мхом покроешься в своей каморке, – Короленко снова хохотнул. – Не, они вполне компанейские все. А Сеченова твоя еще и на гитаре играть умеет, песни поёт – заслушаешься. – Я даже не сомневался, – яда в голосе Харитона хватило бы на то, чтобы свалить дуб, росший неподалёку, но Паша, как человек крайне нечувствительный к таким вещам, ничего не заметил, продолжая сиять улыбкой. – И да, она не "моя". – Ой да ладно, все мы знаем, как ты с ней закусываешься чуть что. Еще бы за косички начал дергать. Захаров почувствовал, как внутреннее напряжение опасно подбирается к точке кипения и перевёл взгляд с лица собеседника на носки собственных ботинок. – Закусывают лошади удила и пьяницы водку, я дискуссию веду. До вечера, Паша, там увидимся, – с этими словами Харитон предпочел ретироваться, пока разговор не свернул в еще более неприятное русло. Терпеть подобные подколки в свой адрес он ненавидел, но разражаться ядовитой тирадой в сторону человека, который был одним из немногих источников средств к существованию для полуголодного сироты-студента, было весьма рискованно. Почти добежав до двери собственной комнаты и нырнув в прохладное, бедно обставленное помещение, Харитон отдышался, закрыл дверь на нехитрую задвижку и подставил горящее лицо и голову под струю холодной воды из эмалированного умывальника. Мылся он долго, отфыркиваясь и с наслаждением смывая с кожи вездесущую пыль, после чего распахнул окно настежь и закурил, наблюдая за тем, как клубы сизого дыма плавают в закатных лучах. Радоваться, правда, пришлось недолго, потому что в дверь раздался стук, за которым последовал визгливый голос: – Да что ж это такое-то, паршивец! Опять в комнате курит, задохлик! Весь дом провонял, то химия у него там какая-то, то сигареты, спасу нет никакого! Выселю! Открывать двери Захаров, естественно, не собирался, а вот возможность выпустить пар была – самое то. – За те деньги, которые вы с меня дерёте, Любовь Михална, я мог бы не только курить, но еще и патефон ночами слушать! За дверью задохнулись возмущением. Харитон несколько секунд довольно прислушивался к явственному клокотанию, рвущемуся из необъятной груди домовладелицы, и ожидал ответа, но ответа не было. Зато послышался какой-то странный шуршащий звук. Он бы, может быть, и вовсе не обратил на него внимания, решив, что хозяйка взбрыкнула и в сердцах ушла, если бы спустя минуту не послышался другой голос – более высокий, девичий и встревоженный. – Товарищ Захаров! Товарищ Захаров, откройте! Ей плохо! – Дарья, ну кто бы сомневался. Рывком распахнув дверь, Харитон обнаружил неподвижную тушу домовладелицы, завалившуюся набок с багрово-красным лицом и встревоженную девушку в скромном платье, склонившуюся над ней. Дарья явно пыталась перевести пострадавшую в полусидячее положение, но сил ей для такого явно недоставало. – Помоги, чего стоишь! – она сдула с лица выбившуюся из прически каштановую прядку. – Это явно инфаркт, надо быстро действовать, иначе кончится на месте. – Неожиданно, – удивленно прокомментировал Захаров, но страдалицу все же усадил, подхватив под руки. Это оказалось нелёгкой задачей – весила она, наверное, килограммов сто с большим хвостом. – Судя по цвету лица, ее в больницу надо. Сами мы тут вряд ли что-то сделаем. – У нас институтские клиники практических в двух шагах. – Я ее не потащу, – Харитон развёл руками. – Ты тем более. Надорваться не входит в наши планы. Сеченова зыркнула на него так, что если бы взгляды могли убивать на месте, от него осталась бы максимум горстка пепла. – Что ты предлагаешь? – Позвонить в службу неотложной помощи, дождаться прибытия кареты, передать с рук на руки, дальше заниматься своими делами. – Тоже мне, врач. – Я еще не врач, я студент. Ты, кстати, тоже. – Я уже на шестом курсе! – Диплома у тебя все еще нет. И, кстати, технически ты закончила пятый. Донёсшееся от девушки обиженное сопение сообщило о том, что укол попал в цель. Хозяйка, тем временем, совершенно неожиданно очухалась и посмотрела на склонившихся над ней молодых людей мутными глазами. – Чой-то вы удумали, а? – проговорила она, с трудом ворочая языком. К лицу ее на глазах возвращался нормальный цвет. – С вами все в порядке, товарищ? – засуетилась Дарья. – В груди не печёт? Не давит? – Ничё не давит, я от жары в обморок упала, – сообщила хозяйка, опираясь на руку и тяжело вставая. – Давление в последнее время давит, спасу нет. Ещё и этот ирод смалит, не переставая, папиросы свои, чтоб он провалился, вот от вони и сомлела. Ничё, отойду. Спасибо за беспокойство, дочка. В больницу не поеду, уж помру, так дома, а не там, в богадельне этой. Она медленно, тяжело прошаркала мимо них, придерживаясь за стену, и скрылась за поворотом. Повисшую тишину нарушил только ехидный голос Харитона: – Шестой курс так шестой, а вот гипертонический криз от инфаркта до сих пор отличать не умеем, да? – Можно подумать, ты отличил. – Я и не претендовал, – Захаров пожал острыми плечами. – Пока что. Он с удовольствием отметил, что у Сеченовой покраснели даже уши (выглядело даже очаровательно, в какой-то мере), что на его памяти было первым проявлением эмоций в ответ на его выпады. Похоже, единственное, чего она действительно опасалась, было ударами по самолюбию. Дарья отвернулась и процокала каблучками мимо, не удостоив его даже уничижительным взглядом напоследок, а Харитон все-таки не сумел спрятать язвительной улыбки. Определенно, вечер обещал быть интересным.