Испугался — упал — умер

      Выстрел.       Эндрю падает спиной назад в объятия пустого пространства. В голове звенит, кровь приливает к ушам, глазам, мозгу, хер знает к чему ещё, но он ничего не видит и не слышит, он весь остался в этом ужасном громком звуке, на крыше, на крыше, на крыше.       А его тело падает. И начинает действовать само.       Когда он предлагал этот план, он казался сложным, но осуществимым. Только теперь он понял, что взял слишком высоко.       Это почти невозможно.       Он бы ни за что в жизни не решился на это в обычных обстоятельствах, если бы не опасность, если бы им не угрожали, если бы Аарон не…       Эндрю переворачивается в воздухе и хватается за козырёк над окном шестого этажа. Если бы он не был кирпичным, он бы отвалился — и конец, но Эндрю удаётся вцепиться в него и повиснуть всем весом. Всё тело взрывается болью. На мгновение. Только на мгновение.       А потом физика припечатывает его так, что руки почти отрываются от тела, и становится ещё больнее, но у него нет на это времени. Потому что сверху, всего лишь с секундной задержкой, падает Нил.       Эндрю ловит его коленями — пытается смягчить углы и позволить инерции сделать своё дело, но промахивается на долю момента и удар снова распределяется по рукам. Напоминает о себе сломанный ноготь, ладони царапает камень… А Эндрю делает судорожный рывок и впервые за долгое время чувствует себя уязвимым.       Его тело на такое не рассчитано.       Нил оставляет в воздухе рванный выдох и словно в замедленной съёмке описывает вдоль стены дугу. Эндрю благодарит Бога, к которому приучила его Рене, за то, что физика существует, потому что план внезапным, парадоксальным образом работает — Нил, ни на секунду не сбавляя темпа падения, влетает в собственное открытое окно.       А руки Эндрю соскальзывают с кирпича.       Палец со сломанным ногтем простреливает белой молнией боли до самых глаз, и он не успевает сгруппироваться перед тем, как отпускает козырёк. Его гудящая голова воспринимает события с запозданием — может быть, удар дверью не прошёл бесследно. На мгновение всё вокруг превращается в поток серости, размазанных от безумной скорости образов и свистящего в ушах ветра.       А потом он делает то, от чего пытается уберечь учеников, когда набирает их на курс: мешком падает на чей-то балкон.       Перила въезжают ему по рёбрам — туда же, куда вчера, на чемпионате, его ударило бревно. Боль нестерпимая и оглушительная, но почему-то именно это приводит его в чувства. Эндрю хватается за ускользающую из рук поверхность и прыгает вниз.       Испугался. Упал.       Пока не умер. Пока нет.       Он падает в комнату с грохотом, которым встречает его вес несчастная кровать. Нил — запыхавшийся, красный до кончиков ушей — смотрит на него от двери.       — Бежим. У нас не больше двух минут, пока он не разберётся.       — Я никуда не побегу, — шипит Эндрю.       Нил попросил ему довериться. Довериться так же, как я доверяю тебе, — вот что он сказал. И Эндрю доверился. Он решил, что ему лучше знать.       А потом мужик с пистолетом выстрелил в его брата.       — Я никуда не побегу, — повторяет Эндрю. Его колотит. У него дрожит голос.       Первая реакция — метнуться обратно к окну, а потом наверх, на крышу. Он должен там быть. Должен. Если он не вернётся, то никогда себя не простит. Эндрю слишком хорошо это знает.       Но Нил смотрит на него своим лисьим взглядом и не собирается возвращаться. Кажется, он наконец порезался.       Не обожгись.        — Он мой брат, — шепчет Эндрю.        — Ты ему уже не поможешь, — отвечает Нил.       Эндрю выдерживает лёд в его глазах — в них рушатся города и свершаются революции. Он думал, что сможет его приручить. Он каждый раз так думает — и всегда ошибается.       Эндрю выдерживает его взгляд. А потом разворачивается к окну и рывком влезает на подоконник.       — Эндрю! — выкрикивает ему в спину Нил.       Но его прерывает ещё один выстрел.       Эндрю вздрагивает — и в считанных сантиметрах от его лица пролетает человек.       Нет, не пролетает.       Падает.       — Твою мать, — выдыхает Эндрю и перегибается через подоконник, чтобы посмотреть, но Нил хватает его за толстовку и резко тянет назад.        — Осторожно! — его ладонь сжимается в кулак с острыми костяшками у Эндрю на спине.       Эндрю понимает намёк: не высовываться. Волосы Нила мажут его по лбу, потому что он тоже двигается вперёд, ближе к краю. Они оба медленно вытягивают шеи. Постепенно. Осторожно. Так, чтобы было безопаснее.       И наконец-то Эндрю, — как и Нил, судя по тому, как резко он втягивает сквозь зубы воздух, — видит: на мусорных баках, выгнувшись по неестественным углом, лежит изломанная фигура.       У Эндрю темнеет в глазах, и он не сразу может сфокусировать взгляд. Он видит светлые, тщательно уложенные с утра волосы, костюм из тех, какие можно увидеть на сотруднике банка, и очки, купленные на смену тем, которые сломал Эндрю, когда они в последний раз подрались.       Он видит своего брата. А потом моргает и понимает, что зрение его обмануло.       В груде мусора лежит мужчина, который в него стрелял, и Эндрю может поклясться, что даже с пятого этажа видит струйку крови, текущую из его рта.       В этом нет никакого смысла.        — О Господи, — шепчет Эндрю и мысленно клянётся, что теперь точно позволит Рене затащить себя в церковь.       Ещё никогда на его памяти Нил не был таким бледным.       — Я лезу наверх, — говорит Эндрю.       Его сердце бьётся где-то в горле, в ушах, за глазными яблоками. В этом нет смысла — и именно это сейчас может заставить взорваться каждый кровеносный сосуд в его теле.       Если убийца умер, Аарон может быть жив.       Но Нил не отпускает его толстовку.       — Нет, — говорит он, и у Эндрю кончается терпение.       Секунда — и его рука у Нила на горле, а сам Нил прижат к стене у окна.       И смотрит на него. Как раньше.       Как загнанный зверь.        — Он мой брат, — повторяет Эндрю и не понимает, почему всё ещё должен хоть как-то это аргументировать. — И я иду наверх, хочешь ты этого или нет. Мне плевать.        — Ты не понимаешь, — Нил сглатывает, и Эндрю кожей ладони чувствует, как сдвигается его кадык. — Они меня убьют. И тебя тоже. Это… это мой Рубикон. Точка невозврата. Это конец.       Эндрю мог бы начать задавать вопросы, но разве у него есть на это время? Разве в любой обозримой вселенной он выбрал бы что-то узнать, а не спасти жизнь Аарону, если есть хоть малейшая вероятность того, что это ещё возможно?       Опоздание на секунду — это тоже опоздание.        — Ты думаешь, я сейчас принимаю решение, — говорит Эндрю. — Но это даже не опция.       Он отпускает горло Нила, и тот отскакивает к двери.       — Я пытался, — говорит Нил. — Я правда пытался тебя спасти.       Эндрю слышит, как его ноги стучат по полу, когда он выбегает из квартиры, но уже краем уха.       Теперь — только вперёд и вверх.       Вперёд и вверх.

***

      Аарон откидывается назад, и его тело валится на крышу мешком. Он отстранённо замечает крошечные камни, впивающиеся в его спину, и только потом чувствует удар о поверхность; время кажется неправильным и ломким.       Единственное, что ощущается настоящим — это пистолет в его руке. И он держится за него до последнего.       Он мог бы сказать, что у него не было выбора, но это не правда. Выбор был. Просто Аарон сделал его задолго до того, как Эндрю оказался на крыше.       Когда брат впервые пришёл домой с разбитым носом.       Когда впервые напился.       Когда так долго молчал, что Аарон всё понял, но тоже ничего не сказал.       Аарон не знает, как сделал этот выбор. Он был слишком маленьким, чтобы это запомнить. Возможно, решил так ещё до их с Эндрю рождения. Если бы это действительно было так, Аарон бы не удивился, правда.       Просто однажды он решил, что, пока он жив, он сделает всё, что в его силах, чтобы Эндрю был в порядке.       Он дал себе слово — и он его сдержал.       Аарон услышал выстрел и почувствовал толчок. Он знал, что это значит: болевой шок. И считанные секунды, в которые тело ему ещё подчинялось, он потратил единственным правильным способом.       Он убил Хилла. И какой же чертовской удачей стало то, что Аарон попал в его спину даже с такого расстояния, даже не особо умея стрелять, даже имея в животе дыру.       Хилл свалился с крыши. А Аарон на крышу. Какая ирония.       И теперь он чувствует, что костюм, сшитый по его меркам на заказ, потому что на мужчин его роста чертовски сложно искать брюки, постепенно становится влажным, то ли холодным, то ли горячим, едва ощутимо хлюпающим подкладкой под тяжестью его тела.       Это кровь, отстранённо думает Аарон.       Надо же. Ему всё-таки досталась простая смерть. Без бетонных башмаков и рек…       И рек, и рек, и рек.       Не всем так повезло.       Шорох. По крыше стучат ноги, а в следующее мгновение голова Аарона оказывается у кого-то на коленях, и он чувствует пальцы в своих волосах.       Это Эндрю, понимает Аарон.       И его тело решает, что болевой шок ему больше не нужен.

***

      Эндрю так сильно впивается Аарону в волосы, что боится, что у того оторвётся скальп. Он начинает что-то говорить ещё пока бежит. Сам не знает, что именно. Извинения. Просьбы. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Когда Аарон вздрагивает от боли, на него накатывает такая волна облегчения, что он сам едва не теряет сознание. Потому что Аарон жив. Ему больно — значит, ещё есть чему болеть.       И Эндрю в этом виноват.       Аарон стонет, и Эндрю судорожно впивается ему в плечо.       — Как тебе помочь? — спрашивает он, но видит только кровь, кровь, кровь…       Он знает, что делать, когда ученик ломает ногу на занятии, и не растерялся бы, даже если бы увидел торчащую из лодыжки кость. Однажды его подопечная ударилась головой и два часа провела в реанимации, пока Эндрю сидел в коридоре и судорожно отвечал на звонки разрывающегося телефона. Всё обошлось. Всё всегда обходится.       А теперь его брат истекает кровью у него на руках, а у Эндрю нет на этот случай методички.       — Много крови… вытекло?.. — спрашивает Аарон, и Эндрю понимает, что сейчас начнёт плакать.       — Нет, — врёт Эндрю, — нет, всё будет хорошо…       — Не надо меня успокаивать! — вдруг огрызается Аарон, и Эндрю вздрагивает.       Лужа крови, в которой он лежит, с каждой секундой становится немного больше. Он такой бледный, что кажется, что он уже умер (не умирай, не умирай, не умирай…).       И он всё равно с ним говорит.       Аарон всегда умел решать проблемы.        — Это серьёзный… нгхх… вопрос…       — Много.       — Хорошо, это сквозное…       И Эндрю видит, как он выкручивает кожу у себя на запястье второй рукой.       — Слушай внимательно, — говорит он, как только в его глаза возвращается ясность. — Нам нужно убраться… как можно дальше. Скорую сюда вызывать нельзя, иначе нам конец…       У Эндрю руки были в крови. И её становилось всё больше.        — Что мне делать?       Лицо Аарона искажается болью.       — Зажми рану… с двух сторон… и… блять… Эндрю, — он хватает его за предплечье, и Эндрю ловит себя на том, что не может отвести взгляда от красных пятен крови на своей толстовке. — Нам нужно вниз.       Эндрю часто кивает и пытается вспомнить всё, что когда-либо знал про первую помощь. Стерильная ткань? У них нет ничего стерильного. Он быстро скидывает толстовку, срывает футболку через голову и разрывает её на полоски. Ткань трещит, Аарон стонет, а кровь прибывает и прибывает.        — Сейчас будет больно, — предупреждает Эндрю.       — Мне уже больно, — говорит Аарон. — Давай.

***

      Просто быть инфантильным, когда все твои проблемы решает брат.       Просто оставаться ребёнком, когда он сам снимает показатели счётчиков, записывает вас обоих в поликлинику, берёт справки на двоих в школьной администрации и организовывает похороны.       Эндрю не думал о взрослой жизни, пока не ушёл из дома. И только тогда, незадолго до смерти отца, он впервые задумался, насколько много острых углов он обошёл благодаря Аарону.       По ощущениям, теперь все они воткнулись своими вершинами ему в спину.       Эндрю ввалился на лестницу с Аароном на руках. Прыгнуть с крыши было бы в разы проще и быстрее, но он ни за что бы не стал рисковать здоровьем брата. Одна из его ладоней прижимала к груди Аарона ком ткани, когда-то бывший футболкой, и рана систематически начинала пульсировать, пугая его до полусмерти.       Лишь бы на сегодня эта полусмерть оказалась единственной.       — Если я начну отключаться… просто начинай меня бить, — еле шевеля языком говорит Аарон.       Эндрю поднял его на ноги, но о том, чтобы он шёл сам, не шло и речи (хотя видит Бог — Аарон попытался). В итоге Эндрю взял его на руки и прошипел:        — Только попробуй сейчас умереть. Мне слишком нравится «I just died in your arms tonight», чтобы ловить от этой песни флешбеки до конца жизни.       Аарон выдыхает смешок, но он выходит неправильным, булькающим и гулким. Эндрю не нравится этот звук.       В том, чтобы нести его, есть два очевидных преимущества: Эндрю зажимает рану на спине, а Аарон — на животе. И всё-таки ни разу в жизни Эндрю ещё не чувствовал себя настолько бесполезным.       Обычно тело было естественным продолжением каждой его мысли. Он доверял себе настолько, что бросался с крыш — и разве это не высшая степень доверия? Но теперь преодоление каждого лестничного пролёта кажется чудом. Он боится прыгать. Чувство тела на руках возвращает к реальности, но это не мешает рукам трястись.       — Что ты там забыл? — выдыхает Эндрю.       Четвёртый этаж.        — Прости, что врал, — говорит Аарон.       У него на лбу испарина, виски взмокли, затылок мажет кровью Эндрю по толстовке. У Эндрю тоже затылок в крови. Близнецам — парные раны.       Только получается, что обе пулевых Аарон забрал себе.        Второй этаж.        — Если умрёшь, я тебя убью.        — Не смеши меня, мне больно.       Первый. Эндрю боком толкает дверь лестницы, и коридор, по которому вчера Нил вёл его за руку, снова кажется бесконечно длинным. Глотка змея. Свет в конце туннеля.       На этот свет он и бежит.       Секунда — и он на улице. На улице города, который привык считать своим и который знает вдоль и поперёк, лучше, чем собственного истекающего кровью брата. И в эту секунду он осознаёт, что не знает, куда бежать.        — Где ближайшая больница?       Аарон не отвечает, и Эндрю готов поспорить, что дело не в освещении, и его губы действительно синеют.       Он не отвечает, а Эндрю должен это знать. Потому что он знает этот город. Он должен быть в курсе, где, блять, чёртова ближайшая больница, но даже не понимает, с какой стороны пришёл с Нилом вчера.       Так вот что такое страх.       Сначала он видит, как вздрагивают, реагируя на звук, ресницы Аарона, и только потом слышит его сам.       Удар по тормозам.       — Садись! — кричит Рене, перегибаясь через сиденье, чтобы открыть им дверь. — Быстро!       Он даже не понимает, как оказывается в машине.        — Нам нужно в больницу, — говорит он.        — Я знаю, — отвечает Рене коротким взглядом в зеркало заднего вида. — Держитесь.       Если я начну отключаться… просто начинай меня бить.       Эндрю сжимает плечо Аарона. Тот в ответ вздрагивает и продолжает мелко трястись.       — Не засыпай, — просит Эндрю сквозь наворачивающиеся на глаза слёзы. — Не надо. Я не знаю, что делать.       Ему снова семь, восемь, десять, и все проблемы решает брат.       Сегодня первый день лета.       Эндрю словно окатывает холодной водой.        — Аарон, открой глаза. Открой, блять, сейчас же! Ты сегодня не умрёшь, слышишь меня?!       Пощёчина звонко виснет в воздухе, и в глаза Аарона возвращается осмысленность.        — Нет, только, блять, не в мою смену. Мне тебя ещё везти к Ники на свадьбу. Я не собираюсь туда ехать в одиночестве, понял? И мне нужен бухгалтер в школу, если я теперь её владелец! Я не доверяю другим бухгалтерам, они все мудаки, слышишь?        — Это правда, — сухими губами улыбается Аарон. Рубашка на нём промокла от крови и пота.              Эндрю тоже улыбается — улыбка дрожит, но держится изо всех сил.        — Мы почти приехали, — говорит он.       А Аарон вцепляется в его запястье своей рукой.       — Я должен успеть… всё тебе рассказать.