Детская травма или почему нельзя лазить по заброшкам

«Катя!» Крик ребенка раздался по всей детской площадке, а за ним протяжный гул плача. Казалось, что все остановилось, все замолчали, даже природа и гул машин в отдалении. Девочка лет десяти, села на траву, схватившись за половину лица, поджимала губу и пыталась сдержать слезы. То открывала рот хватая воздух, то закрывала, как делают рыбки. — Катя, Катя, Катя, Катя, — тараторил мальчик, прыгая вокруг сестренки. Он оглядывался вокруг, смотрел на то, как другие дети разбежались, но выцепить виновника так и не получилось. — Суки, — прошипел про себя Сережа и опять вернул свой взор на сестру. Ее было жалко, маленькие ублюдки решили покидаться камнями. Больше всех получил ребенок который играл в песочницу и вообще не приделах. Весело дохуя. — Катюх, покажи, — тот аккуратно брал маленькие ручки, но те машинально не поддавались и от этого Катя шмыгала сильнее. — Да блять, Катя, — уже не выдержав, Татищев дернул Катю, и та, в последний раз шмыгнув носом, медленно убрала руки. Сережа спокойно выдохнул, попало не в глаз и на том хорошо, а то он от отца точно получил бы. — Кать, ну прям как у Юры, — щелкнув по лбу, сказал тот в желании приободрить сестру. Ребенок посмотрел заплаканными глазами, мокрые реснички слипались, но глазки начали светиться. Послышалось тихое «правда?» и Сережа кивнул. Ладно, дите вроде больше не плачет, но рану все же надо обработать. Камни в Челябинске и радиоактивными могут быть, не дай бог заражение пойдет. Пока шли домой Катя была необычайно молчалива, и Сережа переживал, то ли за свою шкуру, то ли за саму Катю, поэтому так же решил оставаться в тишине. Но молчание очень напрягает, кто если не она ему все мозги прожужжала всякой своей дребеденей, про девочек в садике у которых драма похлеще чем у него в школе, и про мультики наговорит и про планы на будущее. Бизнесвумен стать хочет, ну или на крайняк на завод пойдет, в силу возраста, не зная все «прелести» такой работы. Входная дверь открылась, сначала зашла Катя опустив голову вниз, потом Сережа, подталкивая ребенка. На кухне слышался грохот, видимо у них в гостях опять Костя, потому что кроме него на кухне никто просто так не гремит. За кухонным столом сидел сам Юра, настроение у него было хорошим, болтал без умолку, а закат только добавлял волшебства такому моменту. — О, как погуляли? — стоило только детям зайти на кухню, сразу же спросил Юра, но лицо скукожилось, перед ним очень интересная картина. Катя тупит в пол, Сережа хоть и пытается держать стойку смирно, все еще жмется, вздыхает и дергает сестру за плечо. Вроде не страшно, просто стыдно, за то, что не уследил за сестрой. С другой стороны, сам Юра его выгнал со словами «иди погуляй, а то бледный как поганка". Сереже прям хотелось съязвить в ответ, сказать, что Юра выглядит не лучше, а еще любимое "проведи время с сестрой". Сережа терпеть не может такую манипуляцию. Он обожает Катю всем сердцем, лучшее что могло случиться в их семье и такие слова ранят прям в сердце. С третей стороны он уже взрослый. В общем, во всем виноват отец. Юра смотрит внимательно, пытается посмотреть в лицо дочери, потом глянул на сына в немом вопросе. И Сережа вздохнул, как знал, что придется отдуваться. — Давай боец, показывай, — Катя шмыгает носом, ножкой вертит, да ручки за спиной держит. Смотрит на ноги Сережи, на Костины, который только что подошел, на ножки стула. Теплая большая рука Кости легла на ее плечо, вселяя силы. — Ты только обещай, — вздохнув воздуха, Катя сжала кулаки, думая, как продолжить: — что не будешь злиться, — Катя знает, что на нее не будут кричать, но не хотелось, чтобы Юра волновался об этом. Набравшись силы, та зажмурила глаза, подняла голову на свет, подставляя бело-черную челку под свет. В комнате повисло молчание. За личико аккуратно взялись мозолистые руки. В голове Юры мотались мысли, рана не глубокая, волноваться вроде и не надо, но переживать он все равно будет, потому что пол брови дочери истекала кровью. Еще руки чесались надавать по щам виновникам такого вида. Сережа поджал рукава куртки, смотрел то на ранение, то на отца. Сглотнув слюну, тот поджал губу в бок. Тяжко вздохнув, Татищев полез в аптечку. Перекись, ватка и пластырь, специально с котиками, купленный для Кати. Без лишних слов, что очень удивило сына, он ожидал хоть какого-нибудь упрека в свою сторону, а тут без какого-либо выговора. Сережа, радуясь тому что все миновало, засел в телефон, иногда смотря на то что делают взрослые. Костя накладывал суп по тарелкам, рана раной, а есть все равно хочется. А Юра то дул на ранку, то ваткой пройдется, чтобы перекись не попала в глаза. Делал все так, чтобы дочка не чувствовала себя плохо, не дай бог ей больно будет. — А это теперь навсегда? — неожиданно спросила Катя, молчавшая до этого. Ножки со стула свесила, покачивает, иногда шикает от боли, но терпит, все-таки не зря гордо носит фамилию Татищева. — Нет, конечно, что за глупости, —уж Юра знает, что от такой царапинки ничего не случится, поэтому сказал с облегчением. — А что? - решил поинтересоваться Юра, наконец клея пластырь и целует Катю в лоб убирая выбившие волосы за уши. Выглядела она конечно смешно, с детским пластырем на брови, зато с милым. — Просто у тебя тоже шрам, — и тыкает пальчиком в бровь, привычка такая, наверно еще с детского садика. Благо мат она в их семье узнала ещё со своего рождения. Юра вздрогнул, схватился за ложку, и запихал суп в рот, как бы уходя от вопроса, но Катя не понимающая намеков, кивнула головой в немом жесте. — Откуда он? — все не унималась, потянулась к хлебу, кто ест суп всухомятку. Юра вздохнул, прожевывая все. — Долгая и неинтересная история, — Катя не верит, смотрит изогнув целую бровь. За ней повторяет Сережа, который уши греет и тоже не очень доверяет такому объяснению, можно и поумнее что-то придумать. Выглядят они прям на одно лицо. Костя тоже молчал, он знает Юру достаточно давно, и тоже спрашивал про шрам, один раз и в последний, получив в ответ супер запутанную историю. У маленького Юры язык заплетался, губы от волнения постоянно облизывал, яро жестикулировал, но главное путался в истории, после такого перформанса, Костя больше не донимал расспросами Юру, хотя очень хотелось, потому что любопытство съедало изнутри. Сейчас этот пыл чуть-чуть поутих, но никуда не делся. — Все, ешьте, — в попытке спасти Татищева, сказал Костя. Катя, как послушное дите, сразу принялась за еду. На самом деле та была очень голодной, все-таки тут тебе и стресс, и насыщенная прогулка, а Сережа, все еще внимательно наблюдал за действиями других. Ему было бы все равно с его подростковым максимализмом, если бы не реакция, на такой, с виду обычный вопрос. — Сереж, ты лучше расскажи, как погуляли, по мимо инцидента, — спрашивали именно, что Сережу, тот являлся как бы докладчиком, с кем, куда и когда. Тот вздохнул, чуть ли не закатывая глаза, такая перспектива ему не нравилась, но так почти каждый раз, так что приходится мириться. В его монолог встревала Катя, повеселев, а потом все разошлись по комнатам. Был уже поздний вечер, Катя, после того как наигралась, крепко спала. Сережа ушел к друзьям, как они и договаривались, после долгих уговоров. Костя положил голову на грудь Юры, который прикрыл глаза и посапывал, обнимая руками в ответ. Уралов выдохнул, сейчас не самый интересный момент в фильме на экране ноутбука, так что тот позволил себе отвлечься на спящий вид Юры. На слегка приоткрытые губы, на то как свет падает на лицо, а еще бровь, разделенная на две части шрамом. Сразу вспомнился разговор сегодня днем. Потянувшись, Костя поцеловал того в щеку, чтобы хоть как-нибудь разбудить. — Юраа, — протянув имя позвал Уралов. Черные глаза разлепились, в уголках появилась скопившиеся влага. Тот отозвался на имя тихим мычанием, устало смотря. — Так, что за история со шрамом?, — Юра сначала не понял, о чем вообще идет речь. Он же уже привык к своей изюминке, но сразу встрепенулся после осознания. Головой помотал, губы поджал, обдумывая, вроде история давняя, он наверно был с возраста Кати тогда. Ладно, Костя не чужой, а главное уже понимающая личность, они с детского садика знакомы, а держать в себе это больше не хотелось. — А, ну, короче, — начал тот. *** На дворе 1998 год, почти конец ужасного времени. Юра вспоминает такое время как не самое голодное, но еды и вправду не хватало, а ему особенно, он же совсем маленьким был, растущий организм. Ему десять, и, если так можно сказать, чувствует себя комфортно. Он входит в группировку, правда от нее одно название, да и является он самым младшим, так что его мнение просто не учитывается, но зато какая группировка. Мальчики со старших классов и еще один из шестого, мечта для третьеклассника. Это был жаркий день мая, когда время подходит к сдаче экзаменов, но на самом деле старшеклассникам все равно и Юра был рад, они больше времени проводят вместе. Вот сейчас он уплетал эскимо за обе щеки и топал по асфальту. Прогуливал школу, понимая, что, если брат узнает, ему так вставят, от этого адреналин бурлил в крови. Рядом с ним спокойно шли и переговаривались друзья. — Я недавно узнал про одну заброшку, не далеко от сюда, — Юра слушал лишь краем уха, не особо горя желанием идти в незнакомое место, потому что тогда он получит больших пиздюлей от старшего брата, по-другому наказание он назвать не может. В худшем случае ему просто ремнем надают, чего тоже не хочется. С боку послышалось протяжное "о", и Юра повернулся на звук, смотря в горящие глаза шестиклассника. Тот не то что прыгал, просто сжал руки в кулаки, новость ему явно нравится. — Пойдемте! — пискнул тот. Юре не нравился такой расклад дел. Он идти очень не хотел, но, чтобы остаться в этой компании придется, потому что на него уже смотрели пара глаз. — Юр, ты идешь? — Татищеву очень хотелось сказать нет, но тот не уверенно покивал головой в знак согласия. С другой же стороны, ему и так влетит. — Ну, если ты боишься можешь не идти, — сказал шестиклассник, со всей присущей ненавистью в голосе. Тот недолюбливал его, только потому что Юра был младше. Татищева это раздражало, он такой же равноправный участник, по крайне мере он так думал. — Не-не-не, я иду, — расправив плечи через некоторое время воскликнул Юра. Поднял голову повыше, чтобы казаться громоздким и бесстрашным, что получилось плохо. Подбежал поближе к ним и теперь держался не далеко, как бы говоря, что за эту идею всеми руками и ногами за. Путь предстоял долгий, сначала было даже не страшно, шли по оживленной улице, вечер как никак, многие возвращались домой после долго изнурительного дня. Но чем дальше, тем больше стал переживать Татищев. Вроде говорили, что эта некая заброшка находится недалеко, а по итогу они чуть ли не у самого леса сейчас, и скорее всего собираются идти в него. Юра хоть и пытался казаться сильным, но постоянно оглядывался, мало ли. Он боялся и животных, и ненормальных, которые шатаются по лесу в поисках чего-то или кого-то, да даже ту же параномальшину. Насмотрелся в телевизоре теперь и про призраков знает, и боится. — Ребят вечереет. Нет, я это... ну не боюсь, просто...ну как бы, — язык заплетался. Да, он боится, ну мало ли на заброшках обычно не только пьяницы и наркоманы. Может быть охранник, группировки и банды, которые в это время промышляют скорее всего, и явно не ради веселья. Татищев заткнулся, стоило только посмотреть самому старшему. Вот в чьих глазах он упасть не хотел, так это в его. У Юры ладони потеют, когда на него смотрит он и каждый раз, когда говорит какую-то глупость при нем, умирает внутри. Так что опустив взгляд в пол, Татищев решил, что лучше молчать, иначе будет хуже. — Да тут уже не далеко, — послышался глухой выдох и наконец произнесенная фраза. Хриплый голос вызывающий табун мурашек, будто пытался успокоить его. И Юра как доверчивый щенок следовал дальше, хлюпая по лужам, ломая сучки под ногами, идя все увереннее, пока в голове моталась на повторе эта фраза. Наконец в зарослях деревьев показалось высокое здание, видимо заброшенная больница, судя по плитке, разбросанной по кругу. — На самом деле я не уверен, для чего здание было построено, скорее всего бывшая псих больница, судя по истории, — кинув затравку наконец подал голос одноклассник старшего, видимо хотел их заинтриговать и попугать немного. Юра скорее испытывал страх, нежели любопытство. Здание громоздкое, обваливается от неправильного выдоха. Проглотив скопившуюся слюну, Юра сжал руки в кулаки, а еще тот уверен, что видел что-то в окне. — В общем, это же псих больница и во время второй мировой здесь ставились эксперименты на людях, — они подошли к более-менее открытому входу, если таковым можно назвать окно, перед которым навалена гора мусора, веток, камней. — Ну, а сейчас ходят не упокоенные души умерших, — тот повернулся к своей группке, заглушив голос на конце, для эффекта страшилки. Честно, то как он стоит на фоне этого большого здания и хриплый голос, смогли напугать Юру совсем чуть-чуть. Ну или не чуть-чуть, просто Татищев пытается убедить самого себя. — Так кто пойдет первый? — Татищев натянулся как струна на гитаре, чувствовал, как пот стекает со лба. Волновался, боялся, знал, кто пойдет первый. Кто если не он. — Юр? — в глубине души тот разочаровано выдохнул, закатил глаза, изругал всех всеми матами, которые знает, но пришел к последней стадии, смирение, как и всегда. Кивнув, то ли своим мыслям, то ли старшим, сделал маленький шаг вперед, собрался с мыслями. Везде валялся мусор, ветки и каменные плиты. Ступишь не туда так все, либо рана и инфекция, либо перелом и смерть. Страшно до дрожи в коленях, но вот один шаг, другой и тот смог заползти с божьей помощью. Расстояние буквально в метра три, с земли кажется не страшно, а здесь голова кружится, что в глазах темнеет. Послышался смех, а потом за ним скатываются камни по плитам, в миг рядом появился самый противный, сразу по плечу ударил и смеялся своим лисьим смехом, от которого тошнит. И вот все они уже стоят в каком-то коридорчике, понятно дело в побитом временем и сталкерами зданием, граффити, с пустыми кабинетами. — Так, — протянул старший и Юра невольно вздрогнул. Шел конечно позади группы, коридорчики же маленькие, два человека ели умещаются, и то если сильно прижаться. От клаустрофобии Татищев не страдал, но сейчас стало по-настоящему страшно. Старшеклассник ехидно хмыкнул, огляделся и взял на себе роль ведущего, раз уж решил идти первым. Спускались они вниз, половина ступенек обвалились и выглядят очень и очень опасно. Совсем на нижние этажи они не смогли спуститься, все было затоплено, а мокрым выходить никто не хотел. Так что решили продолжить плутать по коридорам. Юра впал в апатию, смотря прямо в спину объекта воздыхания, назвать это как-то по-другому язык не поворачивался. Он таких нагоняев получит от брата, если что-то всплывет на поверхность. С другой стороны, срочно надо было действовать, а то Юра так и останется навсегда младшеклассником, который маячит где-то сзади. Неприятный осадок осел в легких, он кашлянул, невольно привлекая внимание. От смущения и не нужных взглядов стало неловко, глаза забегали, захлопали. — Может разделимся? — неожиданно, даже для себя, предложил Юра. Он в экстренных ситуациях думать не может от слова совсем, так и сказал первое что пришло в голову. На него удивленно посмотрели. Стояли они в оглушающей тишине, пока старшеклассник сморщил ехидную гримасу, шмыгнул носом от удовольствия. Идея ему от чего-то понравилась, хотя на него это не похоже, это скорее присуще шестикласснику. — Ну, раз ты сам предлагаешь, Юрий, —прошипел имя шестиклассник и хоть сам парень хотел уважения, но здесь даже детсадовцу понятно, что над ним просто издеваются. — Только давайте по парам, а то я чего-то сыкую, — Юра почувствовал превосходство. Он же предложил не по парам делиться, а в одиночку каждому идти, так чтобы страшнее было, вот сейчас и будет очередь отыграться. Но вместо привычных подколов, все согласились и как-то удачно получилось, что Татищева, сгреб в охапку старший тире объекта воздыхания и потащил дальше по коридорам. Без лишних слов и расспросов. Сердце ушло в пятки, заколотилось с бешеной скорость будто звезда, приближенная к черной дыре, да так что воздуха не хватало. Но Юра сразу опомнился, осекся, стоило вспомнить грозный взгляд брата, да и вообще, как-то в этой жизни ему все рушит брат. — Юра, — слишком тепло и уютно. Хорошо оставаться только вдвоем, без лишних глаз, вот только если бы эти моменты были частыми, ну или бесконечными. Хотя, нет иначе так им станет скучно, а в худшем случае Татищев расплавиться, как воск. Это самое ужасное чувство, которое он испытывал, напористое такое, все манящие, да не дающее. — Ты уж прости нас, мы тебя любим и принимаем, — а в голове Юры только слово любовь, все повторяется и повторяется, звучит помехами будто на телевизоре в пургу. Никогда не думалось ему, что оставаться наедине так приятно. Его буквально как щеночка, который жизни не повидал, приласкали, по голове погладили, да наговорили, что любят всем сердцем. Раньше такая перспектива, даже рядом не стояла, было страшно и к этому нет вопросов, не хотелось услышать осуждения, но еще страшнее от тишины, не приятной, будто на дне океана, уши разорвало, а рот откроешь захлебнешся. И вроде все равно уже умер, но держишься за последнюю нить спасения. — Сам понимаешь, мы не со зла, — Юре было все равно где они шли, он словно в астрал впал, а на уши все вешали лапшу, ядовито произнося каждое слово. Вот Юра и поплатился за свою невнимательность. Смутила тишина, уши заложило, потом резкая боль, тот стал задыхаться и наконец темнота. Он без понятия, что произошло, пытается разглядеть хоть что-то. С минуту воздух вернулся в легкие, на что Юра в ответ глотал кислород, жадно, до посинения, до боли в груди. Сердце кололось, потому что за дверью, слышался лисий смех, громкий, а главное хриплый смех. Его сердце разорвалось окончательно, Юра почувствовал настоящее предательство. Нужно было успокоится, что не получалось. Он сейчас находится в месте, планировку которого он вообще не знает, в полной темное, а за дверями люди которых он вроде как считал друзьями. Ему никто не поможет. Тот бесполезно закричал, рвя глотку, стал тарабанить дверь, слезы без контрольно текли по щекам. Он уже не чувствовал ни глаз, ни рук, ни горла. Все болело неимоверно. А вдруг он тут не один, вдруг вот сейчас он шумит, а через секунду его уже схватят и утащат в темноту. Не понимая своего тела, Юра повернулся боком, смотря в темноту, та манила и пугала. — Прости, Юр! Но ты сам слишком доверился, — Юра прекратил, силы уже покидали, ему было страшно. Он никогда не задумывался о том насколько неизвестность пугает, он никогда не думал о том что общается с подонками, которые его ни во что не ставят. Слезы все продолжали литься, как водопады, зубы сжимались и скрипели от обиды. Тот сделал шаг назад, потом еще один, смех за дверью прекратился, может уже давно, Юра не сразу понял. Было страшно от осознания, что его здесь оставили, а ручка не поддавалась, либо заклинила, либо подперта чем-то с той стороны. Вот и бросили его, потому что легче убежать и быть не причастным к смерти. От осознания тело опять пробило дрожью. Вот и умрет он здесь в свои десять лет от истощения или от сердечного приступа, как уж пойдет. Конечности все еще немели от страха, но зато сейчас он почувствовал резкий запах сырости и духоты, значит окон здесь точно нет, воздуху не откуда взяться. Стало не приятно, дышать будто было не чем, хотя кислород тут явно есть. За час пребывания здесь, он смог проститься с кем только мог. С братом, с сестрой, с Костей, с мамой, с папой. У всех попросил прощение. На второй час, стало холодно, глаза слипались, но он здесь ни за что не уснет. Пошел пятый час и казалось вот еще чуть-чуть и он упадет на колени, начнет молиться, как дверь затряслась. За ней был не довольный мычание, голос был приглушенным, но дверь дергали со всей силой, казалось, что здание рухнет, а на его месте будет груда развалин и арка двери, недовольное лицо за дверью и перепуганный Юра. Из-за любопытства, Юра подошел ближе, хотелось по больше услышать копошение. Боязно осознавать, кто стоит по ту сторону, но учитывая место, в котором он находится, этот человек точно настроен не дружелюбно. Резкий удар и звон в голове остановило время. Вот секунду назад он стоит, прислушивается, будто это поможет расслышать что то, а в другую, скрючившись, держит руку у лица буквально вдавливая глаз, до жгучей боли. Голова гудела, что вызывало еще больше боли, в глазах темнело, еще хуже, чем было до этого в комнате. От нервов, боли и перемещенных чувств, тот покусывал губы, до боли хватался то за нижнюю, то за верхнюю, а руки вот не отпускал, хотя чувствовал, как те медленно покрывались теплотой. Его тело начало гореть. Открывшему дверь, показало взъерошенные черные волосы, скрючившегося третьеклассника ребенка, с кровавыми руками бледнее чем у смерти, так что человек, который являлся спасителем, уже и свет простыл. Пока Юра ждал чуда, когда все стабилизируется, встанет на места, и боль на немножко уйдет. Вернулся домой он поздней ночью, как побитый вороненок, с окровавленной половиной лица. Уставший, измученный, а главное озлобленный на этот мир. Счет времени тогда он потерял и не зная, сколько отсутствовал дома, но видимо никто не переживал за него. Он понял насколько его доверием воспользовались. Сразу стали понятны удивленные взгляды тогда, легкость происходящего, а смех, приглушенный и ставший противным, отпечатался в подкорке сознания. Над его чувствами посмеялись. Но сейчас он стоит, сжав голову в плечи, приклеившись к полу, под изнурительный взгляд брата, который понятное дело не доволен, не внешним видом младшего, не лепетом. — Они.., — все мычал себе под нос Юра, потому что рассказать уже сил не было, да и не хотелось. — Затолкали меня, а потом дверь открылась и вот, — подставил лицо под свет коридора, сразу закрыв глаза, боль пронзила все тело. Не аккуратные, мозолистые ладони схватили прям за рану, так еще и головой крутили как хотели, а она у него и так раскалывается. — Татищев, просто рана, а ты нюни разлил, — последняя фраза которая отсекла все происходящее. В миг стало стыдно, что не смог дать отпор, что так глупо повелся, побоялся темноты и не смог помочь себе сам. В жизни тебе никто так хорошо не поможет, как ты сам себе. Юра на примере это понял отлично. Рану ему обработали быстро, так чтобы не разбудить весь остальной дом. Теперь на брови красовался пропитанный кровью пластырь. В глазах все еще играла обида, не понимание от смысла существования дальше, раз он так опозорился, и не перед абы кем, а перед собственным братом. Заснуть так и не получилось, как бы не хотелось, боль во всем теле не позволила и превысила истощение. И как бы не убеждал себе Юра, а обида осталась. На брата, на тех мальчишек, но главное на себя. *** — Но это было давно, так что как-то все равно, — сказал тихо Юра, чтобы не разбудить Катю в соседней комнате. На самом деле ему казалось, что он и так сильно открылся, от этого понизил голос. Пока рассказывал историю и изливал душу старался не смотреть на Костю, может боялся того же взгляда, что и от брата, а может чтобы лучше сосредоточиться, потому что рассказ в его воспоминаниях отпечатался, как таблица умножения, которую он еще с первого класса знает. У Уралова глаза по пять копеек и тяжесть на душе. Рассказ хоть и состоял из сумбурности, но пропитан обидой и болью. И как же не приятно видеть, на сколько с этой проблемой смирились, ну было и было. — Юра.., — Костя потянулся руками, теснее обнимая, в успокаивающем жесте целует в подбородок, получая в замен сдавленную улыбку. — Да ладно, Кость, — слова вроде вылетаю одни, а смысл в них совсем другой. Уралов мириться с этим не хочет, но и к психологу Татищева не поведет, не доросли еще, так что остается лишь сильнее жаться, поглаживая по спине, пока они сидят в тишине, видимо давая время для Юры, который решил не продолжать. И вроде бы тишина не приятная, лишь бы занять чем то, а с другой стороны, может даже и к лучшему. – Зато я научился на ошибках... Ты лучше тоже расскажи что-нибудь, — Костя брови напряг, посмотрел из-под лба, пытаясь найти ответы на свои не заданные вопросы, но ничего не получая, оставалось лишь тяжко вздохнуть. Может если он тоже чем-нибудь поделиться Юре станет легче, может так он даст понять, что Татищев не один.