Где твои крылья?

В нашей гнилой забегаловке были тараканы, сколько бы Коко ни отмахивался от меня, Хосе и Таньи. Да я только что видела, как один уполз к барной стойке, вон туда, под “несчастливый” стул — с него вечно падали нажравшиеся в “счастливый час” гости. — То есть, их сослали на землю к смертным? А как же крылья?! Они могут снова вырасти, если их вырвать?! Вот твари, а что дальше было?! Коко было не пронять историями о гостях и тараканах, зато он любил мою книгу. Я наскоро написала на смартфоне ответ на его вопрос: “Крылья могут вырасти, если только совсем не отчаяться. Но главные герои после изгнания внешне непохожи на себя прежних. Если их любовь настоящая — они найдут друг друга, чего бы им это ни стоило”. У Коко лицо поменялось, стоило прочитать это дерьмо: — Знаешь, мне не нравится. Я закатила глаза: “Ну еще бы!” — Плохой конец! Пришлось сделать вид, что я готова была выслушать все мысли Коко — он любил, когда его слушали. В конечном счете, я стала для него идеальным собеседником: немая, как я, могла этим даже на жизнь зарабатывать. — А я тебе объясню-объясню! Вот смотри: у этих героев такая огромная сила, они буквально вершили судьбы бессмертных на Небесах, так? Кивнув в очередной раз, я с улыбкой наблюдала за тем, как Коко вошел в раж. — Так вот, Вики и Мальбонте — они же непобедимые были? Ну, да, Страшный Суд приговорил их к изгнанию, но разве так заканчиваются истории о падших демоно-ангелах… ты меня запутала! Они должны отомстить! Ну, не знаю, хотя бы прилететь туда наверх и учинить свой суд! Мне смешно было видеть его искреннее возмущение “плохой концовкой” книги. А с другой стороны… хотелось выть во весь голос от нахлынувшего отчаяния, потому что Коко знал меня как Розу — немую, страшную, тощую дуру из Нэшвилла, которая с трудом справлялась с работой в закусочной, а по вечерам помогала в местном доме престарелых. Без цента в кармане, без прежней силы и без крыльев. Коко никогда не был знаком с Вики, которую я сама стала забывать, глядя в зеркало каждый день. Впрочем, ничего удивительного, за двенадцать лет в изгнании не грех было забыть саму себя. Да кого угодно, кроме… Я скучала по нему. И в невозможности умереть, как обычный человек, это было хуже, чем изгнание и вырванные крылья. Каждую секунду из этих двенадцати лет я видела перед собой его лицо как наяву. Я отчаянно силилась представить его рядом, чтобы он сказал, что все это — страшный, ужасный сон. И в тот же миг я вновь проснулась бы в Цитадели, в нашей с ним спальне над вершинами самых перистых облаков. А потом начиналась новая секунда, и “перистые облака” уже казались каким-то дерьмом, заселившим мой мозг по соседству с тараканами. Так что, да, у нас были тараканы. — Ты сегодня как обычно? — Коко спрашивал про волонтерство в доме престарелых на соседней улице. Я кивнула. — Не надоело еще? Ты вполне могла бы устроить себе жизнь повеселее, Розита. Коко был славным. Одному Богу известно, как он умудрялся избегать Миграционной службы. Впрочем, “Богу” много что было известно, но мало что было интересно. Может быть, поэтому он не нашел время вмешаться в тот день, когда меня и Мальбонте сбросили в воронку с небес на землю. В прямом смысле с Небес. Я почему-то плохо помнила именно тот день. Наверное, тогда я насмерть умерла, и вот теперь за все свои грехи расплачивалась в этом мерзком теле, в не менее мерзком месте. Тараканы так не считали — им все нравилось. — Ну, как знаешь. Забери тогда с собой остатки кесадильи и такос, я оставил в холодильнике. Я кивнула, взглянув на часы: меня уже заждались. Я тоже заждалась, примерно двенадцать лет, но кого это волновало? Альбу, которая отвечала за всех волонтеров, точно — нет. Я спешила — мне нравилось там помогать. Со стариками я чувствовала себя на равных. Вернее, наше ощущение времени наверняка совпадало: оно тянулось в ложках каши и в бесконечных сеансах вечернего лото. Я свое время считала в лужах, в проданных чашках кофе нашей забегаловки, в дюймах состриженных собственноручно волос, в парах изношенных кед. Получалось много. Так много, что на все это не хватало меня. Мальбонте был бы мною разочарован: он всегда говорил, чтобы я оставалась сильной вопреки всему и всем. Просто он был глупым мальчишкой и не понимал, что без него сил взять мне было неоткуда. Надежда отыскать его среди восьми миллиардов человек покинула меня, когда ни один из моих комментариев и постов в сети не был отвечен: я пыталась, пока из моего “Я ищу тебя, Мальбонте” не сделали мем и не принялись комментировать этой фразой все подряд. Но я все подряд проверяла и искала его ответ. Потому что он, в отличие от меня, не мог сдаться. И каждое утро, просыпаясь раньше, чем вся моя нынешняя улица, я твердила куда-то наверх, где точно не ползали тараканы: “Я здесь. Я здесь. Я здесь”. И я верила, что однажды, пусть даже через тысячу лет, он придет ко мне. — А, Роза, дорогая, я тебя заждалась! — Альба явно была встревожена, она заразила меня с первых секунд, стоило войти в общую комнату. Что-то было не так. Сердце как-то странно сжалось. — Роза, умоляю, помоги! — Альба никогда никого не умоляла, она даже хотела написать книгу с таким названием, когда узнала, что я тоже пишу на досуге — это ведь она начала читать мой опус пенсионерам по вечерам. Тех, видимо, в те моменты охватывала давняя тяга к любви и приключениям, и они новую главу ждали больше, чем сеанс лото. — Роза, у нас новенький. Проблемный. Со всеми ругается! Ему уже девяносто два, ты можешь представить?! А он в трезвом уме и в твердой памяти, — Альба вела меня под локоть по коридору к дальним спальням. — Хуже того — он слепой напрочь! Ни-че-го не видит, старый козел. Но подать ему нужно только лучшего волонтера, лучшую медсестру, лучшую еду — я ему лучший гроб готова хоть сейчас купить! Я не успевала кивать — Альба и не немых-то не слышала никогда, что уж обо мне говорить. — Я его предупредила насчет тебя, сказала, что с тобой лучше помалкивать, — она открыла передо мной дверь и втолкнула в спальню. — Вот, знакомьтесь. Сэр? Сэр, я привела к вам Розу — она наш лучший волонтер — я вам о ней рассказывала! Вы только помните, что она немая, хорошо? — Я все помню. И не ори так: я не глухой, я слепой! Альба красноречиво закатила глаза, одними губами послала его подальше и вышла, а я осталась нерешительно стоять у старого шкафа. У меня тряслись руки, а я даже не выпила ни капли с утра. Старик озирался по сторонам, ища меня слепыми глазами. — Подойди, — он вытянул свою жилистую, сморщенную ладонь. — Подойди сейчас же, я что-то… подойди сюда! Мне тогда показалось, что у меня ноги прилипли к полу. А еще послышалось что-то странное, шуршащее, как тараканья возня на кухне нашей забегаловки. — Подойди! Ничего не оставалось сделать, как послушаться его. Я не хотела брать его за руку, но он так настойчиво ткнул ею воздух… Она оказалась горячей и хваткой — под такую руку не хотелось попасть. Я попыталась вырваться, но… Что-то случилось. Что-то произошло в одно крошечное мгновение. Осознание, точно слепящая вспышка, ворвалось внутрь и сковало, обездвижило, прожгло насквозь. Нет, этого не могло случиться вот так просто! Не могли двенадцать лет пасть перед одним мигом! — Я тебя нашел. Три слова. Всего три слова, и я уже знала, что большего мне не нужно было для счастья и забытья. Все вдруг стало душаще ярким и громким. Я видела, как сквозь пелену, старика, поднявшегося с инвалидного кресла. Видела, какими могучими сделались его плечи, как непроглядно почернела седина, как сбросилось марево десятков лет, в один миг превратив испещренное морщинами лицо в лицо самого дорогого моему сердцу монстра. Он стоял, не дыша, не моргая, как устрашающее изваяние, что было не пошатнуть никому отныне. — Я тебя нашел, — повторил он тем голосом, который снился мне каждую ночь в горестных кошмарах. Может быть, я все ещё не превратилась в ту Вики, которую он помнил? Отчего тогда он так переменился, все так же не отводя от меня глаз? Боль за считанные секунды укрыла его красивое лицо. Он протянул ко мне руки, и только тогда я бросилась к нему. Не помню, чтобы я так рыдала: я давно забыла свой собственный голос и тепло рук Мальбонте. Я давно отчаялась найти его, давно перестала верить, что крылья могли вырасти вновь. Но это случилось. Вопреки. За спиной раздался такой знакомый шелест — он был звонче того, что хранила в себе память. Крылья небывалых силы и размаха теперь были и у меня, и у Мальбонте. Он все еще гладил меня по голове, сжимая ребра до боли: — Мы вернемся. За тем, что по праву лишь твое и мое. Мы вернемся, и никому не будет пощады, потому что никто не пощадил нас. Ты всегда была со мной, ты всегда была на моей стороне. Значит, этому суждено было случиться. Я слушала его голос, не слыша никого и ничего вокруг. Каждое слово эхом раздавалось в моем сознании, и Мальбонте чувствовал, что я безмолвно соглашалась на все. — Ты так же прекрасна, как в тот день, — он промокнул мои ресницы мягкими и горячими пальцами. Я не помнила, чтобы хоть раз он смотрел на меня так, как смотрел сейчас. С лаской, с любовью в глазах, которые никогда ее не признавали. — Я люблю тебя, — его огромные крылья встрепенулись со звоном — вместо кроваво-красных когда-то перьев за спиной у него сверкали стальные перья-клинки — обманчиво мягкие только с виду, но острые, несущие смерть всем, кому встретятся на пути. Мои собственные крылья громко зазвенели в ответ — такие же смертоносные и сияющие, как у Мальбонте. — Я люблю тебя, — мой голос вернулся, как будто и не было тех двенадцати лет губящей тишины и молчания. В старой грязной спальне были только мы. Я смотрела на Мальбонте и ощущала, как сила, которой не было раньше, наполняла нас обоих — никто из жителей Небес не мог нам противостоять. — Я буду с ними милосерден ради тебя, — он как будто услышал мои мысли. — Не будь. Ради нас. Его губы растянулись в до боли знакомой ухмылке. Мальбонте бросил взгляд на раскрытое настежь окно. Через мгновение мы взмыли в небо, оглушенные свистом собственных крыльев. Внизу остались только тараканы. А наверху нас, наверное, заждались.