милый ?

Сколько брюнет себя помнит, именно апрель всегда приносит с собой умиротворение, смешанное чувство тоски и счастья, душевного покоя, что поднимается к горлу и горьким тугим комом оседает где-то у кадыка, облегчая груз на сердце.  Именно в апреле он прощается со всеми тяготами, со всеми тревожными мыслями и позволяет своей душе родиться заново, восстать из пепела подобно фантастически красивому фениксу, что золотым сиянием своих перьев освещает самые тёмные уголки сознания.  Забавно, но день рождения его лучшего друга в апреле. Ещё забавнее то, что это первое апреля. Фёдор однажды пошутил, что день дурака был придуман именно в честь Николая. Любой апрель приносил с собой спокойствие. Любой, но точно не этот. Без него на душе слишком пусто, без него так одиноко, без него.. без него ничего. Нет ничего. Есть только старые фотографии, разбросанные по полу тёмной комнаты, есть только четыре стены, замыкающие его измученное одиночеством сознание, есть только звенящая в ушах тишина и только он. Только он и больше никого. Нет рядом шумного блондина, требующего обратить на него внимание, нет ощущения присутствия его рядом, нет тех нежных ладоней, что гладят его собственные, сжимая и согревая их зимой в холодные вечера на прогулке. Нет уже год. Этот год ощущается вечностью и мгновением одновременно, кажется, что Фёдор уже несколько столетий страдает по нему, но в то же время, воспоминания их последней прогулки кажется таким ярким, словно это было несколько часов назад. Как бы плохо ему не было, завтра утром рано вставать на пары, учёба никого не щадит. Горло прожигает горечью, щёки обжигает слезами, трясущиеся руки собирают разбросанные по полу снимки, где они вместе. Сердце пожирает боль, тоска и обида. «Как ты мог просто взять и оставить меня?» – один из вопросов, что мучал Достоевского по сей день.  «Где же ты, милый? Знаешь ли ты, как я скучаю? Скучаешь ли ты по мне также? Плачешь ли по мне каждую ночь? Вспоминаешь ли ты нас? Смотришь ли старые фотографии? Помнишь ли ты меня?» Завтра не будет, послезавтра не будет и последующих дней тоже не будет. Без него дни смешиваются во всепоглощающую серую массу рутины, твердеющую свинцовым замком на сердце – оттого оно такое тяжёлое.  Время не лечит, время убивает. Только стены этой квартиры, насквозь пропитанные запахом табака, слышат его слёзы. Каждый день, возвращаясь домой, он хочет написать ему, хочет пригласить к себе на чай и поговорить о том, как прошёл очередной день. Он отдаст всё, чтобы ещё раз увидеть его.  –Федя, ты не представляешь, я сейчас такое расскажу!  Фёдор на секунду замирает оборачивается на дверной проём. Никого. Пустота. Темнота коридора. Тишина. Галлюцинации? Его голос звучал таким реальным.  С улицы сквозь открытое окно раздаётся тяжёлый хлопок металлической подъездной двери, заставляющий Достоевского дёрнуться и повести плечами. Уличный сквозняк давно перестал волновать его. Никто больше не переживает о том, что он заболеет, никто больше не поправил его сползший на плечи шарф, никто не набросит на худые плечи свою куртку, никто не прижмёт к себе и не возьмёт за руки, чтобы согреть. Хочется кричать, но отчаянный крик комом застревает в глотке, выходит лишь тихо всхлипнуть и закрыть ящик прикроватной тумбочки, в которые он аккуратно сложил те самые фотографии. Он накидывает на плечи махровый плед и проходит по тёмному коридору на кухню, включая свет. Глаза немного жмурятся с непривычки, но уже через пару мгновений привыкают. Кажется, он краем уха слышит из потёмок своего сознания тихий смех Коли над его выражением лица. Жаль, что это лишь проекция его воспоминаний. Фёдор наливает в чайник воду и включает его, усаживаясь на мягкий диванчик и сильнее закутываясь в кофейного цвета плед, когда-то подаренный ему Николаем. Всё в этой квартире напоминает о нём. Может, пора съехать?  Он вспоминает, как вместе на этой кухне в четыре часа утра они сидели вдвоём и действовали на нервы соседям игрой на гитаре и пением в унисон. Фёдор всё отдаст, чтобы снова послушать ту самую песню в его исполнении. Ту самую, текст для которой Федя написал сам, а Коля нечаянно нашёл, когда ему позволили полистать синий блокнот, обклеенный милыми розовыми наклейками. Текст настолько запал в душу, что он не удержался и решил положить его на музыку. В тот день Фёдор впервые услышал его пение. Его можно было сравнить с ангельским, птичьим. Гоголь поистине ангел. Из раздумий его вырывает стук в дверь, что сначала кажется очередной галлюцинацией. Часы на кухне показывают начало второго часа ночи, у него больше нет близких друзей, которые могли бы прийти так поздно. Сигма в такое время видит уже десятый сон, а о том, чтобы сунуться на улицу у него и речи быть не может. Достоевский игнорирует «галлюцинацию», пока стук не повторяется. Напряжённо выдохнув, Фёдор поднимается со своего места и выходит в коридор. Он смотрит в глазок, но видит там лишь непроглядную темень – в подъезде снова перегорела лампочка. Цыкая, брюнет проворачивает ключ в замке и приоткрывает дверь, высовываясь из-за неё. Он ожидал увидеть там кого-то из соседей, ожидал не увидеть вообще никого и смириться с тем, что понемногу едет крышей, но никак не его. К горлу подкатывает ком, глаза щиплет, словно они наполняются не слезами, а кислотой, что прожигает радужку и заставляет её выцветать. Он не задумываясь затаскивает парня в квартиру и захлопывает за ним дверь, но не успевает ничего сказать, он чувствует всё те же нежные руки на своих щеках и окончательно убеждается в том, что происходящее.. лишь плод его воображения. Мёртвый не может стучать в дверь.