Не убивай меня

За окном мелькают холмы, поросшие темно-зеленым лесом, сиденье под щекой мягкое и пахнет дорогой новенькой кожей. Три дня назад Кит в этом салоне седлал Давида и, задыхаясь и подвывая, скакал и кончал на его члене. Сейчас Давид за рулем, а у Кита запястья скованы за спиной, разбитую губу саднит и жить ему осталось едва ли несколько часов. Кит закрывает глаза, снова проваливаясь в бесконечное повторение событий, приведших его в эту точку. Что он должен был сделать иначе? Мог ли он что-то сделать иначе? Надо было сразу послать к чертям эту девочку-журналистку, а он, окрыленный обещанием опубликовать его серию рассказов, согласился уговорить Давида на интервью. Он и подумать не мог, чем все кончится. Что это не журналистка, а гребаный агент ФБР. А Давид не горячий и гипнотизирующий владелец винного бизнеса, а чертов глава какой-то группированной преступной херни. Ебаные боги, его везут убивать, а Кит даже толком не понимает, чем именно на темной стороне рулит Давид. Ну почему Кит такой глупый, господи. Не надо было тогда вестись на его хищную улыбку, широченные плечи и собственнический взгляд. Первая встреча снова как наяву предстает перед глазами… …Кит опрокидывает в себя третий шот, в голове уже приятно шумит, он счастлив и наполнен радостью, в пафосном дорогущем баре отмечает свою первую настоящую работу. Младший помощник редактора, звучит смешно, но ведь это первая ступень! Он вольется в этот волшебный мир издательства книг, наберется опыта, узнает изнутри эту кухню и сам сможет лучше писать. Он так мечтал об этом. Больше никаких убогих подработок в “Старбаксе” за гроши. Кит смеется, обсуждая что-то с барменом, и вдруг как напарывается на взгляд мужчины за дальним затененным столиком. Жаром окатывает с ног до головы, он, как дурак, пялится, а мужчина встает и, словно ледокол, прокладывает себе путь через заполненный зал. Высокий, мощный, сложен будто долбаный Адонис, и глаза такие пронзительные. Господь, Кит всегда на таких западал и сейчас чувствует, как колени предательски слабеют. “Адонис” непринужденно проскальзывает на барный стул напротив Кита, оглядывает с ног до головы, совершенно однозначно. А Кит все еще пялится, и в голове шумит от алкоголя и резкого возбуждения. — Давид, — представляется низким голосом, будто невзначай придвигаясь еще ближе, и теперь их колени, мать его, соприкасаются. — Боже, это ведь с тебя Микеланджело лепил свое творение? — ляпает Кит, и оправданием ему могут служить только три шота и отсутствие крови в мозгу. Давид запрокидывает голову, открывая мощную шею, отчего у Кита дыхание перехватывает, и смеется такому ужасному подкату. А потом смотрит с теплотой, а его рука на стойке почти касается пальцев Кита. — Я не так стар, — заверяет он со смешинкой в глазах, а Кит стонет, закрывая покрасневшее лицо руками. Такого позорища он давненько не устраивал. — Что насчет твоего имени? — предлагает Давид второй шанс и все-таки проводит кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони. Кита словно током шарахает. — Кит… — выдавливает он слабым голосом, активно представляя, как затащит Давида в укромный уголок и там… — Кит, — задумчиво повторяет Давид, и сейчас он будто еще ближе, на грани поцелуя. — Китти. Мне нравится, ты и правда такой котенок, — мурчит он и смотрит тяжело, настойчиво. У Кита в голове словно вспыхивает все адским пламенем, через час они жадно целуются в снятом на ночь номере недешевого отеля, Давид будто гроза, неотвратимый, сильный и завораживающий. Киту даже почти все равно, что они больше не увидятся, он отлично понимает смысл концепции “секс на одну ночь”. Главное, что это было у него, и он касался этого роскошного тела, плавился под жарким темным взглядом, целовал и отдавался, как в последний раз. Наутро Давид не отпускает его, а через две недели предлагает съехаться, когда Киту приходится искать новое съемное жилье… …Ровер мягко притормаживает, Кит видит в окне краешек заправочного модуля, мелькает мысль попробовать открыть двери, хотя он и знает, что они намертво заблокированы, попытаться выскочить наружу, в мир, убежать, спасти себя. Он не двигается, а сердце глухо, с нутряным страхом бухает в груди. — Веди себя хорошо, котенок… — издевательски тянет Давид, оглядывается на него и сканирует темным взглядом. Раньше у Кита от такого в животе теплело и предвкушением всего обдавало. Сейчас во взгляде Давида только смерть. Кит закрывает глаза и утыкается лицом в сиденье, а губа снова кровит от растревоженной ранки. Давид встрепывает ему волосы, даже ласково, хотя Кит все равно съеживается от страха и ожидания удара. Ласково, будто они на пикник едут и все хорошо и не было того подвала с ящиками оружия. Давид несильно вжимает Кита лицом в сидение и наконец выходит. От его пальцев на затылке расходится привычное покалывание, и в голове снова всплывают воспоминания… — …И ты еще будешь возмущаться, что я называю тебя котенком? — с притворным негодованием говорит Давид, а Кит млеет, лежа головой у него на коленях, пока ему так сладко и крышеносно проглаживают и прочесывают волосы. Он готов замурлыкать от удовольствия, но тогда его точно вовсе перестанут называть по имени. Они с Давидом вместе уже три месяца, Кит шалеет от счастья и восторга, каждый день с ним интересный, наполненный обоюдной заботой и сексом. Кит бы сказал, что любовью, но он пока опасается признаваться в этом даже самому себе. — Как твоя книга? — спрашивает Давид, и Кит ворчит, что его отрывают от наслаждения и заставляют думать в такой момент. — Это рассказы, а не книга, — бурчит он в ответ наконец. — Почти готово. Нет, почитать не дам, — предвосхищает он следующий и привычный вопрос. А Давид смеется в ответ, но совсем не обидно, а тем его особенным теплым смехом, и его рука скользит по спине ниже, ниже, ниже, пока Кит со стоном не выгибается, подставляя задницу под жадные прикосновения… …Выбраться, конечно, не удается, а непроницаемая тонировка стекол сводит на нет шансы подать о себе знак. Если бы еще на заправке вообще кто-то был, кроме них. Кит успевает рухнуть обратно на сиденье, когда видит возвращающегося Давида, и не знает — заметил тот его или нет. И что сделает, если заметил… “Что, убьет дважды?” — с насмешкой спрашивает внутренний голос, который и так издевался над ним всю дорогу нон-стоп. Это ж надо быть таким наивным, слепым, влюбленным идиотом! Кит занимается самоедством, чтобы не думать о конечной точке их маршрута. Последней для него. Давид закрывает дверь, кидает взгляд назад, а потом прямо перед лицом Кита приземляется маленькая бутылка воды с горлышком-трубочкой. Кит сглатывает, а пересохшее горло будто еще суше становится, он косится на Давида, но тот сосредоточен на дороге. В воде что-то есть? Отравлена? Наркотики? Психотропы? Пить хочется очень сильно, Кит осторожно сдвигается, тянет воду долгими глотками, и сразу становится легче, а губу перестает так сильно саднить. Ровер поворачивает налево, замедляется, под колесами шуршат камни гравийки, и Киту становится по-настоящему страшно. В животе расползается лед, а сердце стучит так, что в груди больно. И до сих пор не верится, что все наяву, и Давид, его знакомый, родной Давид, смотрит так холодно и жутко. …Кит, не стуча, врывается в его кабинет, весь переполненный возбуждением и радостью, будто шампанское пузырьками. — Повысили! — восклицает он, чуть не подпрыгивая от нетерпения. Давид быстро закрывает ноутбук, встает навстречу и заключает Кита в объятия, а потом приподнимает и кружит, словно они в фильме каком. Кит радостно смеется, отвечает на поцелуи и думает, что если аккуратно сдвинуть ноут в сторону, то он вполне уместится на столе, они ведь еще ни разу здесь не… — Ты молодец, детка, ни секунды не сомневался, — тем временем говорит Давид, целует его в шею, а Кит млеет. — Что ж, полгода прошло, еще полгода — и станешь редактором. — Да конечно, — смеется Кит. Давид ни черта не разбирается в издательской кухне, и это так чертовски мило. — Куда пойдем праздновать? — спрашивает Давид, наконец поставив его на пол и тесня назад, к двери. — Да я бы и дома побыл… — Ну нет, мой сладкий штурмует карьерные вершины, а мы будем дома это отмечать? Ни за что! Они ужинают в экстра-статусном ресторане, гуляют вдоль набережной, а потом спускаются к воде, достают из бумажного пакета бургеры и бутылку вина и сбивают градус пафоса. Целуются под ночным небом, усыпанным звездами, и Кит впервые говорит, что любит, и он уверен, что это взаимно… …Его выволакивают из машины, Кит спотыкается и едва не падает, но Давид вздергивает его обратно, толкает перед собой и ведет вверх по стремной каменистой тропке. Собирается сбросить его с обрыва? Кит тормозит, волочется медленно, а потом ощущает, как в спину упирается дуло. Нутро смерзается от страха, через несколько десятков шагов виднеется вход в пещеру. Проем подпирают толстые деревянные балки, это не просто какая-то богом забытая пещера в холмах, а, похоже, старый склад или вроде того. Кит не хочет заходить туда, у него внутри что-то подрагивает, мелко-мелко, он поскуливает от ужаса. Давид берет его за шкирку, втаскивает внутрь и швыряет на твердый пол. Кит едва успевает развернуться и подставить плечо, чтобы не влететь лицом в каменные плиты. Он поворачивается к Давиду, а тот возвышается над ним, мощный и пугающий, и Кит истерически думает, что эту рубашку ведь он ему подарил. Красиво оттеняет глаза. Давид не смотрит на него, передергивает затвор у пистолета, проверяет задумчиво, а потом наводит дуло на него. Кита накрывает удушающей паникой, он пытается отползти и все еще не верит, что Давид (его Давид!) сейчас выстрелит в него. Не может такого быть. Выстрел едва не разрывает ему барабанные перепонки, рядом в щепки разлетается трухлявая доска, Кит воет от ужаса, съеживается и не может понять, куда он ранен и ранен ли. Давид хватает его за загривок и тянет вверх, ставя на колени, а Кита ведет, колотит от страха, скулеж горлом идет, и он чувствует, что вот-вот разревется. — Что же она тебе пообещала, малыш, что ты решил продать меня? — Давид крепко держит под затылком и ведет дулом по горлу и щеке вверх. Кит всхлипывает и мотает головой, он не может сейчас говорить и только мычит слабо. — Что нет? Работал бесплатно? Такой сознательный? Отвечай! — Давид грубо встряхивает его, страшно оскалившись, и сейчас он ничем не напоминает того ласкового, заботливого парня, в которого влюбился Кит. — Н-не знал… я не знал… — рыдания прорываются вслух, громко, некрасиво. — И когда подцепил меня в том баре, тоже не знал? — глухо спрашивает Давид. Да кто кого вообще подцепил. Кит истерически смеется от этой мысли и вскрикивает, когда Давид отвешивает ему пощечину. Щека горит, и ранка на губе снова открылась, Кит смотрит на него, широко раскрыв глаза, Давид дико глядит в ответ, а потом склоняется и слизывает кровь с его губы. Кита перетряхивает всего сверху донизу, он скулит испуганно, не зная, чего ждать, а Давид глухо стонет и снова лижет ему губы. — Всегда такой сладкий… — хрипло говорит он, обдает взглядом, полыхающим темным пламенем. — Мой сладкий… Котенок глупый. Он прикусывает Киту губу, толкается языком внутрь, ритмично, пошло, и снова скалится. А потом быстрыми, рваными движениями расстегивает у него болт на джинсах, дергает вниз язычок молнии, и Кит дергается, пытается высвободиться, напуганный осознанием. — Н-не… н-не надо… — выскуливает он, а Давид затыкает его, зло целуя, кусая губы. Сдернутые на бедра джинсы стреноживают, Давид запускает ладонь ему в трусы, сжимает ягодицу, сильно, от такой хватки синяки появятся. “Не появятся, — равнодушно говорит внутренний голос. — Не успеют”. Толкается двумя пальцами внутрь, и это больно и неприятно, Кит болезненно, умоляюще стонет. — Верно, малыш, надо смазать, — хрипловато соглашается Давид, выпрямляется, возвышается над ним, щелкает ремнем, расстегивая, вжикает ширинка, а потом он подтаскивает Кита за загривок, утыкая себе в пах. — Бери, — приказывает он, высвобождая член. Знакомый вид, запах, даже тон двоят сознание, они будто в постели сейчас, решили попробовать погрубее, но в реальности нет, в реальности Давид привез его сюда, чтобы прикончить в глухом месте, и вот решил трахнуть напоследок. Кит упрямо отворачивается, а еще чувствует, как все-таки теплеет в паху, адреналин, страх, близость Давида, даже такая, страшная, извращенная, макают его в стыдное, невозможное сейчас возбуждение. Давид склоняется к нему, щека к щеке, с нажимом проводит большим пальцем по затылку. — Не оближешь, я возьму насухую, — ласково говорит он. Он вставляет сначала пальцы, массирует язык, Кит всхлипывает, но сосет, слюна заполняет рот, Давид толкается тремя, широко растягивая уголки губ, вытаскивает, мажет мокрыми пальцами по губам. Натягивает на член. Кит давится, слезы катятся градом, он толком даже не может что-то сделать, но Давиду это и не нужно, он крепко держит его под затылком и двигает бедрами, рвано вздыхая. — Не стоило тебе встречаться с той “журналисткой”, — произносит он, вытаскивает член, обводит головкой припухший, полыхающий рот, пока Кит жадно дышит. — И ехать на тот склад не стоило тоже, — он снова вставляет, упирается членом в глотку и жестко держит за загривок, не давая сняться, глотнуть воздуха. — Ты же писатель, малыш, неужели не знаешь, что обычно прячется в таких запертых комнатах? Давид снова дает ему передышку, гладит по губам, проводит по горлу. Кит пытается отдышаться, стонет вымученно, хрипло. Он так безнадежно надеется, что Давид не заметит, как сильно у него стоит сейчас. Его натягивают на член, и теперь Давид уже не шутит, настойчиво давит на затылок, продолжая касаться горла. — Сглатывай, — холодно произносит он. — Давай. Кит давится, пытается отстраниться, слезть, с усилием глотает, и член проталкивается в глотку. Кита трясет, горло болит, а Давид низко стонет и толкается еще, глубже, дальше. — Какая умница… — выдыхает Давид. — Почему ты всегда не можешь быть таким сладким и послушным? Глотка спазматически сжимается, Кит почти ничего не видит, ресницы слиплись от слез, и, наверное, хорошо, что от него ничего сейчас не требуется, нужно просто стоять, послушно раскрыв рот, пока Давид долбит его в горло. Он наконец отстраняется, когда Кит уже думает — сейчас отключится от нехватки кислорода. Кит заполошно, хрипло дышит, больше всего сейчас хочется оказаться в постели, выпить теплого чая с медом, и чтобы Давид обнял. А еще чтобы оказалось, что все это дурной сон. — Чуть не кончил, — со смешком говорит Давид, лениво скользя членом между губ. — Совсем забыл, что мы здесь не за этим. Кит пытается сосать, больше на автопилоте, обжимает губами головку, а Давид ругается, низко, грубо. Мир вдруг переворачивается, Кит испуганно вздыхает, пытается осознать себя. Его уложили на живот, Давид вздергивает его бедра вверх, прогибая в однозначной, абсолютно порнушной позе, расталкивает ногой бедра в стороны, насколько позволяют приспущенные джинсы. — Знаешь, что делают с глупыми котятами, которые лезут не в свое дело? Суют любопытные носы в огонь? — Давид дергает его на себя, вставляет пальцы, а Кит извивается, не понимая, хочет он сейчас сняться или насадиться сильнее. Давид касается головкой, еще не входя, только обозначая. — Их наказывают, малыш. Чтобы запомнили сразу и накрепко. На этих словах он задвигает внутрь, длинно, больно, ужасно, прекрасно. Кит воет и извивается, хотя надо бы замереть, расслабиться, принять на выдохе. Давид почти не дает привыкнуть, натягивает до конца, жестко держит, и отстраниться невозможно. Он тяжело, хрипло дышит, обводит по кругу распяленную, горящую огнем дырку, и Кит жалко дергается от чрезмерного касания. Когда Давид начинает трахать, Кит уже ревет в голос. Рыдающе вскрикивает, когда Давид вытаскивает, с силой хлопает по дырке жесткими пальцами и вставляет снова. В животе скручивает возбуждением и страхом, с члена капает на пол, и Давид наверняка видит. Знает. Он держит его за стянутые за спиной руки и ведет по оголившейся спине пистолетом, а от жесткой долбежки в зад Кита возит по полу, лицо все припухшее и мокрое от слез, и от душащих рыданий и страха не удается толком дышать. Кит кончает, ощутив у затылка дуло, осознавая, что сейчас все закончится, с губ льются мольбы, на которые Давид низко, хрипло смеется. Спусковой крючок сухо щелкает, и Кита выносит из реальности… …Постель под щекой пахнет пылью, освобожденные руки глухо ноют, Кит с трудом поворачивает голову, утыкается лицом в грудь Давида, родным запахом обволакивает, Кит сильно вдыхает, еще и еще, до приятного головокружения. Пытается шевельнуть руками, но Давид не дает, продолжает разминать затекшие запястья. В те будто тысяча иголочек впились. — Попей, — говорит Давит, предлагая ему чашку от термоса. Из нее приятно пахнет горячим чаем с медом, Кит со стоном отпивает, саднящему горлу сразу становится легче. Голову все кружит, а все тело парит. Так хорошо. Кит чувствует, что сейчас заснет, он хочет заснуть. — И как я справился? — едва слышно спрашивает Давид, и Кит с трудом выныривает из сна. — Идеально… — выдыхает Кит и опять вспоминает череду событий, приведших его к этой точке… — …Кит, я не уверен, — нервно произносит Давид, когда тот предлагает ему новую игру. Такого они еще не пробовали. Это совершенно другой уровень, и у Кита в животе скручивает от предвкушения. — Найф-плей сразу вычеркиваем, я не буду использовать лезвия, — говорит Давид, читая его план. Кит любит планировать. — Да совсем немножко же. — Нет. Это окончательный ответ, но и того, на что все-таки соглашается Давид, хватает с лихвой… — Идеально… — выдыхает Кит. — Словно по-настоящему. — По-настоящему точно было бы иначе, — хмыкает Давид, и в его голосе чувствуется напряжение. Кит мычит вопросительно. — В паре моментов… — Давид замолкает, и приходится подтолкнуть его лбом. — Ты… Ты плакал по-настоящему, — он неуклюже заканчивает, в голосе слышен затаенный страх. Его чудесный дом еще такой неопытный. Кита затапливает любовью, он целует куда дотягивается, а именно в ямку между ключицами. — Я по-настоящему плакал, детка, в этом самый кайф, — бормочет он. — Что в следующий раз попробуем? Давид вроде расслабляется, целует его в темя. — Думаю, посажу тебя на цепь в подвале. — Мммм… — заинтересованно тянет Кит, уже представляя это. — Да. Посажу. А сам высплюсь наконец, — ворчливо добавляет Давид. Кит фыркает, на полноценный смех его сейчас не хватает. А потом Кит кое-что вспоминает. — А ты-то кончил? Кит отключился точно до. Давид фыркает почти в унисон, прижимает крепче. — Я же говорил, котенок, что мы здесь не для этого. Он ласково проводит по спине, почесывает затылок, и Кит наконец засыпает.