Апофеоз

Любовь никого до добра не доведёт. Особенно, если этот "кто-то" — Фёдор Достоевский. Фёдор не умеет любить. По крайней мере, он так решил. Любить — это значит иметь слабость. А слабость — это отрада для врага. Поэтому намного легче запретить себе любить, чем потом разбираться со всеми вытекающими проблемами. Так хоть будешь знать кого винить в одиночестве. Одну из гостевых комнат Небесного казино заполнил резкий запах мяты. Достоевский трепетно заваривал чай и в конце в одну из чашек поспешно добавил мышьяка. Пару ложек. Яд без вкуса и запаха. Идеально подойдёт для ухода из жизни человека, которого ты любишь ровно столько же, сколько он тебя мучает, сам того не осознавая. Фёдор ликовал. Хоть Сигма и играл роль в его планах, но устранение собственной слабости было намного выше какого-то там плана. Наконец-то он закроет брешь в стене своего высокомерия и отстраненности. Если уж говорить о чаепитиях, то Достоевский обожал их. Красиво украшенный стол, чашки, от которых поднимается сладкий пар, и возможность согреться изнутри. Фёдор последовал своим идеалам: поставил на маленький аккуратный столик печенье, а под ними ажурные салфетки. Кому как ни ему знать о слабости Сигмы к подобному роду сладостями? Если парень и хотел её скрыть, то получалось просто отвратительно. Впрочем, возможно, просто Фёдор невзначай следил за Сигмой слишком пристально. Стол выглядел вполне себе мило. И не скажешь, что его украшал дьявол одой на день убийства. Далее Достоевский отправился прямиком в кабинет Управляющего: к Сигме. Застал он его, как бы это не звучало клишировано, за горой документов. Мужчина с беспристрастным лицом пробегал глазами по строчкам и сразу же расписывался в конце. Фёдор ещё раз убедился, что лучше Сигмы никто не справится с этой работой. Только истинный Управляющий погрузится в работу настолько, что не заметит вошедшего гостя. — Сигма, душа моя, — Мужчина поднял воодушевленный взгляд на голос, но сразу же после в удивлении раскрыл глаза, в которых в мгновение исчез блеск. — раздели со мной послеобеденный чай. — Это совсем не звучало как просьба. Это был твёрдый приказ. Достоевский остановился у самого стола, не спуская с Сигмы глаз. В ответ на него глядели напуганные огоньки, которые вскоре потухли. Сигма же из-за страха просто не мог отвести взгляд от дьявола. Он принуждал смотреть на него с широко раскрытыми глазами. — Я не могу отлучаться в рабочее время. — Выдал Сигма базовую фразу и невзначай взял в руку карандаш. — Что и ожидалось от Управляющего казино. — Достоевский притворно-похвально улыбнулся. — Но тебя зову Я, а не кто-то другой, поэтому сделай исключение. — Как по щелчку пальцев его лицо помрачнело, даже не смотря на сверкающую улыбку. Сигма не шелохнулся. Достоевский всегда пугал его. Особенно тогда, когда они оставались наедине: он мог часами смотреть на него, не сводя глаз, выуживать из Сигмы какой-никакой, но диалог на совершенно случайные темы или вовсе пригласить парня присесть рядом. Чего хотел от него дьявол? Что за игру он ведёт? Интересно не было. Было страшно. — Я отойду на час. — Передал Сигма своим подчинённым через офисный телефон и поспешил подняться. Грудь наполнилась тяжестью и привкусом крови. — Мудрое решение, душа моя. — Достоевский хотел было взять парня под руку, но вовремя утихомирил свое нетерпение. В давящей тишине шёл Сигма, в то время как Достоевский гоголем держался подле парня. Поход был недолгим, около 10-ти минут, но для Сигмы каждая секунда казалась адом. Он не знает, что его ждёт за нетипичной походкой Фёдора. Смерть? В таком случае она была бы благословением. В нос сразу же ударил сладкий запах мятного чая, а по-домашнему уютное украшение стола приятно согрело тяжелую грудь, и Сигма в приятном удивлении раскрыл глаза: неужели действительно просто чай? С плеч спал груз, и Достоевский по-хозяйски указал рукой на стол, приглашая присесть. Парень воодушевленно занял место. Кажется, он и вовсе позабыл о том, что этого человека стоит бояться, и ответил лояльностью на притворную заботу. — Ты уже долгое время радуешь меня своими достижениями в казино, — Опередил вопросы Фёдор и принялся разливать чай по кружкам. — поэтому мне тоже стоило бы порадовать тебя. — Две ложки сахара. — Вставил Сигма, разглядывая приготовленные для него печенья. Фёдор с улыбкой проигнорировал холодный ответ парня и, как тот и хотел, добавил две ложки сахара. — Не стесняйся. — Мужчина метнул взгляд сначала на печенья, а после и на Сигму, который тут же подскочил, приподняв плечи. Но все же смущенно попробовал печенье. Вскоре Достоевский поставил перед Сигмой чашку. Теплый чай игриво улыбнулся волной, но парень не спешил притронуться к нему. Фёдор лишь ухмыльнулся на это, не отрывая глаз от чужих губ. — Так вот, — Фёдор тоже не спешил с чаем. — у меня не так часто выдается свободная минута, но… — Казалось, Сигма вот-вот возьмет чашку. Достоевский в мгновение умолк и дрожащими глазами проследил за рукой парня. Дыхание на секунду перехватило, но мужчина этого даже и не заметил. Сигма взял еще одно печенье. Фёдор смог облегченно выдохнуть. — Кажется, ты такой же, как и я – занятой. Если так посмотреть, то мы похожи. Не так ли? Сигма в страхе вскинул брови. Нет. Они совершенно не похожи. Фёдор – необычайно умный человек. Как ему могло прийти такое в голову? — Не знаю. — Наконец отстраненно ответил он. — Впрочем, — Достоевский любовно заглянул в чужие глаза. — у тебя еще будет время заметить сходство между нами. — С неподдельным весельем улыбнулся он. Достоевский наслаждался нарастающим чувством возбуждения в груди и приносящими сладостную боль ударами сердца. Руки незаметно подрагивали, а ноги были насильно прижаты к полу. В другом случае, Сигма заподозрил бы что-то неладное. Фёдор тщетно пытался настроить их на диалог, но Сигма отвечал лишь да-нет-не знаю. Достоевский уже привык, что его друг не отличался дружелюбием и разговорчивостью рядом с ним. Это не мешало не терять надежды на ответные чувства. Достоевский уже позабыл об отравленном чае в неловкой тишине напрасных попыток, как вдруг уловил движение: Сигма наконец обхватил чашку обеими руками… Вот-вот и он припадет к дорогому фарфору алыми губами. Мужчина не смел сделать и вдох. Лишь растерянно раскрыл рот, не в силах отвести взгляд. До чего прекрасен момент перед смертельным глотком: в уголках губ мирно лежат крошки от печенья, а ресницы едва подрагивают, прикрыв уставшие глаза. Неужели это то, что он должен был увидеть в последний миг дыхания Сигмы? — Сигма, я перепутал чашки. — Вдруг, к своему же удивлению, раздалось со стороны Фёдора. Неуверенность лезвием одернула Сигму от посуды и заставила того встретиться с расстроенным взглядом мужчины напротив. — Ничего страшного. — Сигма ловко поменялся с Достоевским чаем и отпил наивкуснейший мятно-сладкий кипяток, оставляя Фёдора один на один со своим же недоразумением. Достоевский смирил золото усталым взглядом и без раздумий отпил в унисон Сигме. По телу в мгновение разлилась приятная до дрожи ресниц тепло. — Прекрасный вкус! — Радостно воскликнул Сигма, пока Фёдор отчаянно пялился в чашку и улыбался. — Благодарю, душа моя. — Достоевский насладился мятным ароматом, а после одним глотком осушил чашку. Глупость. Именно так можно описать его поступок. Не этого ли он хотел? Чтобы остывшее тело Сигмы осталось в пустом кабинете, где ему и место? Чтобы этот оборванец наконец оставил в покое его бренный разум? Чтобы больше не добиваться его внимания «по-своему»? Ведь он гений. Ему чужды привычные способы выражения чувств. А смерть от своей же руки?.. Разве это не кульминация достоевской любви? Его поступок – символ не только глупости, но и любви, которую Достоевский наконец-то принял. Не каждый же знакомый добровольно согласиться выпить яд заместо тебя. Должна же любовь принести чувство удовлетворенности и окрылённости, как ее описывали многие? Заместо этого он лишь тяжело задышал и почувствовал острое сжимающее чувство в груди. Винные глаза испуганно забегали по комнате, выискивая недоступное ему спасение, но нашли лишь взволнованный взгляд серых вновь зажжённых огоньков. — Достоевский? — Сигма озабоченно подался вперед, когда заметил смятение на лице мужчины, его тяжелое дыхание и по нездоровому красные щеки. Достоевский остановился на Сигме взглядом, полным непонимания и страха. Впервые он чувствует себя таким… слабым? Что с ним вообще происходит? Это определенно не яд, но тело болезненно горит, и с каждым вдохом руки теряют прежнюю хватку, а пальцы начинают едва заметно подрагивать. Этого вполне достаточно, чтобы Управляющий казино оценил ситуацию. — Приляг. — Мужчина поспешил выйти из-за стола. — Я принесу воды. Достоевский промолчал. Лишь одна мысль о том, что ему придется выйти из-за стола вгоняла мужчину в привычное для людей смущение перед объектом обожания. Смущение от неожиданного возбуждения. Смущение от того, что он не знает как отреагирует Сигма. Фёдор понурился в стол. — Тебе лучше уйти. — Вновь приказной тон и ничего не выражающее лицо. — Но!.. — Достоевский вмиг смирил Сигму взглядом. Винные глаза Фениксом выжгли в парне всю атмосферу легкой дымки зарождающихся чувств. — Иди. — Сигма поставил перед Фёдором стакан воды и поспешил выбежать из комнаты. Ему дважды повторять не надо. Дверь негромко хлопнула. Перед Фёдором все еще стоял светлый образ парня, приглушенный запах лаванды и голубики слышался над носом, а чашка помнила форму мягких губ. Призрак уместился в сжатый кулак и поспешил поскорее покинуть мужчину, но тут же пряжка отчетливо звякнула, и Достоевский с холодным укором взглянул на бугорок между ног. Он сбросил штаны и нижнее белье. По бедрам прошелся прохладный воздух. Мужчина обхватил член у основания и медленно двинул дрожащей рукой. В ногах тут же ударило яркой волной, которая пробежалась по всему телу, из-за чего Фёдор совсем немного подскочил. Хотелось трогать себя все больше и больше, пройтись по скулам, задев мочку уха, спуститься к чувствительной шее, мазнув по ней погрызенным ногтем, обвести соски, намеренно не касаясь их и спуститься к впалому животу, дабы обвести пупок большим пальцем. Мужчина прикрыл глаза от медом стекающей по груди дымки. Быстрые толчки отдавались в комнате шуршанием кожи о кожу, пока их не прервал тихий вопрос: — Достоевский? — Шепотом спросил Сигма, переминаясь с ноги на ногу и не смея отвести взгляд от мужчины. Достоевский приоткрыл глаза, встречаясь с растерянным взглядом парня. — Ты выглядел неважно. — Сигма сделал шаг навстречу. — Я принес тебе таблетки. Не понимаю что с тобой, поэтому взял разные. — Стакан воды все еще стоял полным. Это не спряталось от глаз Управляющего. — Тебе лучше знать что с тобой. Выпей то, что надо и приляг. Фёдор не сразу понял, что длинная белая скатерть скрыла непотребства. Единственное, если Сигма подойдет ближе, то точно сможет заглянуть за край стола. — Хорошо. — Достоевский и не думал прекращать, наоборот, он лишь ускорил темп. — Тогда дай мне парацетамол. — Контрастом тон оставался все таким же холодным и отстраненным. — И помоги мне прилечь. Сигма вмиг пожалел о своем сочувствии к демону. Что-то в его привычной манере выдавало притворство, и Сигма точно знал, что сейчас ему будет лучше последовать прошлому приказу Фёдора и уйти. Но именно она и манило тайной. И он уверенно зашагал в сторону мужчины, останавливаясь в опасной близости. Секунда раздумья, и парень достиг стола. А вместе с тем и замер в ступоре, раскрыв рот. Сигма ощутил горечь во рту и горячий румянец на кончиках ушей. Что он делает? Сигма, не смотря на свое относительно долгое пребывание в этом мире, многие темы знал лишь поверхностно. И секс был в их числе. Зачем кому-то трогать себя? Он и сам пробовал провести рукой по шее, ключицам, сжать грудь и поддеть ногтем соски, но ничего особенного не почувствовал. А Достоевскому, видимо, нравится. Хоть он и молчал всего-то несколько секунд, но успел ощутить себя тут лишним. Его тут не должно быть. Он не должен был видеть Достоевского таким. — Сигма-а. — На выдохе позвал его Фёдор. Кажется, действие афродизиака заставило прежде холодного и отстраненного мужчину податься навстречу будоражащему кровь препарату и, с затуманенным разумом, взмолиться. Сигма испуганно вскрикнул и подпрыгнул от внезапного то ли полу-стона, то ли полу-вздоха. Все тело кричало ему о том, что надо бежать куда подальше, но что ноги, что руки камнем застыли, лишь широко раскрытые глаза изредка пробегали по телу мужчину, не смея оторваться от размеренных движений. — Прекрати сверлить меня взглядом. — Фёдор надменно усмехнулся. Сигма с застывшим выражением неподдельного интереса и страха проследил за худыми бедрами болезненного светлого оттенка, а после встретился с мужчиной в паре сантиметров. Яркие винные глаза из-под прикрытых ресниц молили о прикосновениях и близости. Но Сигма мог ответить лишь коротким «э…» и поджатыми губами. Ни сказать, ни убежать. А Фёдор… Он прям тут. Очень близко. Сигма даже слышал чужое дыхание на своих щеках и приглушенный ежевичный аромат. — Ответь же что-нибудь. — Взмолился Достоевский и положил ладонь на пухлую щеку. Холодно. Как в сырой земле. Рука Достоевского настолько мертвецкая, что Сигма наконец открыл рот и хотел было что-то сказать, как вдруг на кончике языка заиграла неожиданная влага чужой слюны. Мягкие губы, непривычный холод во рту и нежные поглаживания: Сигма забыл как дышать, ведь все это делал… Демон. Впрочем, он забыл не только это: Фёдор наконец отстранился, а парень все также разглядывал пустоту. — М-м-м… — Пропел мужчина, довольно улыбаясь. Именно такой реакции он и ожидал от Сигмы: ступора. До чего же приятно изучать в интимном плане безвольную куклу. — Достоевский! — Скрипя зубами, выдал Сигма и свел брови к переносице. В мгновение раздался звонкий шлепок. На щеке обжигающий удар, а на Сигме усталый взгляд. Такого Фёдор точно не ожидал. Чтобы Сигма, чей страх мужчина уже давно распробовал, начал сопротивляться? Вздор. — Душа моя, — Достоевский проигнорировал жгучую боль и доброжелательно начал. — похоже, ты не понимаешь своего положения? — С легкой ухмылкой спросил он. А Сигма в мгновение одернулся. Действительно. Это Фёдор закрыл его собой от раскаленных песчинок. Это Фёдор собственноручно оттирал его от въевшийся грязи. Это Фёдор, после долгого восстановления, принес ему его первое печенье. Это Фёдор подарил ему Казино. Все Фёдор. Его слишком много в его жизни, а теперь и на губах. Его положение плачевно: вся его жизнь зависит от Достоевского. Да и он сам, впрочем, тоже. Сигма обязан ему всем. И телом тоже? — Нет, не обязан. — Прервал чужие размышления Достоевский. Он читал его мысли? Он читал его. — Но ты ведь все еще стоишь здесь. — Действительно. Сигма все еще стоял здесь, но лишь от того, что не мог даже согнуть колено. Сигма не отвечал. Звонкая тишина в край покромсала остатки уверенности, которую парень долгие месяцы взращивал в себе. — Я не сделаю ничего, чего бы ты не захотел. — Вдруг послышалось со стороны Достоевского. Мужчина действительно не хотел бы брать силой, но это никогда не было для него преградой. Притворная нежность еще страшнее прежнего Достоевского. — Ну же, — Фёдор поддел чужую прядь и заправил ее за ухо, припав губами к мочке. — Бояться нечего. Сигма заинтересованно проследил за отстранившимся Достоевским и, глубоко вдохнув, хотел было что-то сказать, но заместо этого приподнял брови в неожиданном для себя разочаровании. Нежность дьявола была слаще божественной. И Сигма поддался ей, ведь кому, как ни ему сравнивать эти два понятия. От Достоевского не скрылся чужой разочарованный взгляд. Ответил он надменной улыбкой и еще одним недолгим поцелуем, но стоило ему попытаться отстраниться, как мужчина понял, что Сигма, трепетно взяв его лицо в руки, не позволял сделать это. До этого напуганный и запутавшийся парень теперь вел их поцелуй: Сигма смело протиснулся меж мягких губ, осторожно коснулся кончика языка и вновь почувствовал знакомый холод. — Быстро учишься. — Хмыкнул Фёдор. — Постарайся запомнить все. — До мурашек интимный шепот у самого уха вгонял Сигму в краску, а сердце заставлял биться еще быстрее. Ответом послужил тихий кивок и скрытый ресницами взгляд на член Достоевского. Мужчина уже давно страдальчески терся о бедро парня, пытаясь то ли надавить на жалость, то ли окончательно вогнать в ступор. Тщетные попытки наконец окупились, когда Сигма провел подушечками пальцев по впалому животу, очерчивая пупок и спускаясь к лобку, но Фёдор опередил парня и схватил его руку. — Что-то не так? — Сигма взволнованно спросил, поднимая взгляд на мужчину. — Конечно. — Недолгая пауза и Достоевский откинулся на просторную кровать, заваленную подушками. — Я бы не смог стоять дольше. — Мужчина потянул Сигму на себя. По оголенным бедрам и груди вмиг раздалось тепло чужого тела и невесомое дыхание на шее. — Я продолжу. — Сигма поднялся над Фёдором. Темные волосы растеклись по бордовому одеялу, а светлые только кончиками спутались с чужими прядями. Достоевский на секунду отвлекся от парня, чтобы провести рукой по чужим и своим волосам, сплетая их еще крепче, в тонкую косу, пока Сигма старательно расстегивал пуговицы на рубашку мужчины. — Сигма-а, — Достоевский приподнял бедра и в отчаянии несколько раз прошелся по мягкой ткани чужих брюк. — Прекращай эту возню. Сигма замер, уставившись на мужчину под ним, когда наконец почувствовал чужой член на собственном бедре, а вместе с этим и внезапный сладостный жар ниже живота. Парень оставил рубашку Достоевского и опустил взгляд. — Ну-у, — Достоевский приподнялся и уткнулся в щеку парня. — Смотри. — Фёдор взял руку Сигмы в свою, положил ее на член и, едва сжав, провел по всей длине. Сдержанный полу-стон сорвался с губ мужчины и спрятался в шее Сигмы, которую нещадно покрывали легкие поцелуи. Мужчина отнял руку, позволяя парню открыто изучить весь процесс мастурбации партнеру самостоятельно. Подталкивать замешкавшегося Сигму приходилось недолго, хватило выдавленного стона и прижатой к нему оголенной груди. Неуверенные толчки с каждым разом заставляли Достоевского то обмякнуть в чужих руках, то, приподняв плечи, подпрыгнуть. В моментах он блаженно устраивался на плечах парня, позволяя себе расслабиться, закрыв глаза и тихо мыча в светлые пряди. — Сигма-а… — На выдохе простонал чужое имя Достоевский, прижавшись к парню всем телом, и тихо кончил. Мужчина откинулся на мягкий матрац, повалив за собой и Сигму, который теперь, как и Фёдор ранее, уткнулся в чужую шею. Руки Достоевского неприметно обходили напряженные лопатки мягкими прикосновениями, спускаясь к талии. Когда же он еще сможет вот так непринужденно обнимать Сигму, которому и слово дается с трудом в присутствии мужчины. Через несколько секунд удовлетворения собственной потребности в нежности Фёдор в растерянности повернулся лицом к Сигме. Он молчал. Впрочем, как и обычно, но сейчас ему действительно нужна была хоть какая-то реакция. — Сигма… — Тихо раздалось над ухом парня. — Это ведь был твой первый опыт? Что скажешь? — Достоевский поймал себя на мысли, что ему и правда интересно. Но мужчина списал все чувства на сильное возбуждение от «мышьяка». — Необычно. — Выдавил парень, повернувшись к Федору, и вмиг поднял брови, когда встретился с ним лицом к лицу. — Знаешь, — Винные заинтересованные глаза были глотком свежего воздуха. — хоть я и прикасался только к тебе, но и мне было приятно. В груди так легко, а снизу… Эм… Очень странно. — Сигма покосился в сторону. — Вот как… — Достоевский выдохнул. — Продолжим? — Фёдор не дождался ответа и скинул с себя парня на подушку рядом. Со стороны послышался удивленный вздох. Сигма внимательно следил за движениями чужих рук: сначала они нежно коснулись его груди. Даже через одежду можно было почувствовать тонкие холодные пальцы. Прошлись по солнечному сплетению и легли ладонью на впалый живот, залезая под рубашку. Достоевский поднялся над Сигмой. На лице мужчины прослеживалась легкая игривая улыбка и веселый огонек в глазах. Но стоило ему встретиться с по-ученически заинтересованным взглядом Сигмы, как все мысли о возможных поддразниваниях вмиг исчезли. Руки потянулись к ремню на чужих брюках, как вдруг Сигма перехватил запястья Мужчины, прежде чем он совершил задуманное. Фёдор встретился с растерянным взглядом парня и приподнял брови в немом вопросе. Сигма тут же отпустил его, смиренно прикрывая глаза. Он ведь сейчас… испугался? Фёдор не мог не думать об этом, пока спускал брюки и нижнее белье. Тихое шуршание ткани о пол бархатом прошлось по груди. — Я же говорил, что не сделаю ничего, чего бы ты не захотел. — Хоть это и было ложью, но разве Сигма не исполнил бы любую просьбу подобного рода? — Расслабься уже. — Достоевский успокаивающе огладил оголенное бедро. От ледяных прикосновений парень подобрал ноги ближе к себе, едва ли не обнимая их. — Посвяти в свои планы-то хоть. — Выдавил из себя через дрожь Сигма. — Как раз хотел. — Фёдор поднялся над парнем, отнимая от него ноги и закидывая их себе на плечо. — Сожми бедра как можно крепче. — Мужчина продолжал проходить по икрам, очерчивая колени, чтобы Сигма поторопился. И в это же мгновение парень сжал бедра настолько, что кожа на коленях посветлела. — Умничка. — Достоевский припал к выпирающей косточке на ступне*, оставляя на ней поцелуй. Мужчина мазнул по собственному животу, обмазывая пальцы в белесой жидкости и тут же распределяя ее по всей длине члена, совсем немного, протиснувшись между, оставляя на внутренней стороне бедер Сигмы. Сигма увлеченно наблюдал за тем, как между ног становится до щекотки влажно, как тепло возбуждения лишь усиливается, стоит Фёдору лишь немного потянуть его ноги. Предстать перед Достоевским до пояса оголенным уже не было так неловко, как минуту назад, и парень без зазора толкнулся навстречу мужчине, встречаясь ляжками с его впалым животом. Фёдор тихо усмехнулся и легко скользнул членом меж крепко сжатых ног. Первый толчок был медленным, настолько, что оба могли внимательно рассмотреть, как в такт движению кожица неспеша натягивалась, как образовывались складки, как нежный бархат чужих бедер податливо расступался под давлением. И наконец немым шорохом Достоевский вошел полностью, издав сдавленный стон. Сигма взволнованно поймал затуманенный взгляд мужчины, спрятанный за длинными ресницами. Несколько секунд они не сводили друг с друга глаз, пока Фёдор не толкнулся еще раз, теперь уже увереннее. Сигма первый отвел взгляд, не находя себе места под внимательными винными глазами, блуждающими по бедрам нежными прикосновениями и ритмичными толчками, которые с каждым прикосновением кожа к коже становились только жарче и громче. Впрочем, за все время он так или иначе «не находил себе места». Сейчас все это происходит только из-за того, что Сигма вовремя не ушел, как ему и приказал Достоевский, а может и из-за не сумевших унести его вовремя ног… В любом случае, его любовно вжимают в мягкий матрац на половину не по своей воли. И с этим он ничего не может хочет делать. В последний раз толкнувшись меж покрасневших бедер, дрожащих под холодной рукой, Достоевский сжал ступни Сигмы, прижимая их к своей щеке, и с тихим выдохом кончил, покрыв оголенные ляжки горячими белыми каплями. Сигма свел брови к переносице, когда почувствовал тепло не только на бедрах, но и на щеке, и с недовольством посмотрел на Достоевского, который, зачесав волосы назад, опустился на грудь парня, тяжело дыша. — Разве человек может кончить второй раз за такой короткий промежуток? — Сигма смахнул с лица перламутровую растекшуюся дорожку. — В обычной ситуации я бы не смог. — Достоевский давно понял, что его «мышьяк» далеко не яд, но интересно было вот что… Раз не-мышьяк был у него, то у кого?.. — А что сейчас за ситуация? — Прервал его размышления парень, заводя руку в темные волосы на макушке. — Ты. — Равнодушно выдал Фёдор, устраиваясь на груди Сигмы поудобнее и прикрывая глаза. Было ли это подходящим моментом для легкого флирта? В любом случае, рано или поздно ему бы пришлось заняться чем-то подобным, ближе к привычному выражению симпатии, иначе Сигма бы не понял его намерений. — О! — Только и смог выдавить из себя Сигма после недолгого молчания. Для такого простого «ты» ему понадобится намного больше времени на осмысление, нежели на то, что первый человек, с которым Сигма познает собственное тело - Достоевский. — Я все еще не чувствую полного удовлетворения. — Сменил тему мужчина. — А ты, похоже, за все время ни разу не кончил. — Это прозвучало как выговор, от которого Сигме стало не по себе. — Ну же, — Достоевский взял руку Сигмы в свою и положил на член парня. — ты же уже делал это для меня. Сигма сжал волосы Достоевского у самого корня, когда почувствовал желанные прикосновения, и подался бедрами навстречу холодной руке. Со стороны мужчины раздался сдавленный смех и довольное «хм». Ленивыми движениями Фёдор выбивал из Сигмы частые несдержанные стоны и забитые трепыхание, то парень пытался скинуть с себя Достоевского, то лишь сильнее уткнуться в темные волосы и сжать их. Достоевский уже давно довел бы Сигму до приятной неги, но собственное болезненное возбуждение выходило в приоритет, а потому, выдержав момент кульминации жара тел и протяжных стонов, мужчина отбросил чужую руку в сторону и сжал член у основания. Разочарованный последний вздох приятно ласкал слух и вызвал непроизвольную улыбку. — Почему ты?.. — Сигма, тяжело дыша, наконец опустил голову на подушку и отпустил темные волосы. — Если ты кончишь сейчас, то я не смогу показать тебе кое-что еще. — Фёдор оставил на щеке подбадривающий поцелуй и приподнялся над парнем, перекинув через него ногу. — Потерпи. Осталось совсем немного. Думаю, это мой последний раз. Сигма мог ответить только уставшим взглядом. Смирился. Волосы лезли в лицо, а тело покрывала неприятная влага. Наверное, стоило снять и пиджак с рубашкой тоже. Похоже, сейчас им опять «пользуются». Но на этот раз не было ни больно, ни обидно. Неприятные мысли продолжали терзать уставшего парня, пока их не разогнали тяжесть мягких губ на собственных и ядовитый ежевичный привкус на языке. — Задумался о чем-то? — Достоевский, кажется, с обидой указал на это. — Прекращай. — И вмиг вернулся привычный холодный приказ. — Нет, ничего такого. — И правда. Думать о подобном после внезапных слов Фёдора уже не получалось. — Может продолжим? — Заводить разговор о душевном состоянии не хотелось от слова совсем. Уж тем более с Достоевским. — Как пожелаешь, душа моя. — Мужчина вобрал на кончики пальцев оставшуюся на животе Сигмы белесую жидкость и, на пробу разомкнув пальцы, театрально продемонстрировал растянувшуюся тонкую нить. Сигма не сводил взгляда с тонких пальцев, которые теперь уже не казались такими неказистыми, скорее элегантными и легкими движениями. Лишь одними, намеренно выгнутыми пальцами и побелевшими косточками Фёдор заставил парня густо покраснеть. Сам того не понимая, Сигма уже хотел было сплести их пальцы, размазывая между ними липкий перламутр, но Достоевский успел завести руку назад и напряженно вздохнуть. Сигма не сразу понял что происходит. Ранее все действия мужчины он старался уловить до мелочей: каждый шорох, вздох, дрожь пальцев и ресниц. Но не сейчас: Достоевский, кажется, собственноручно вводит себя в такое состояние. Фёдор, тяжело дыша и иногда болезненно вздыхая, опустился на грудь Сигмы, и только сейчас парень смог ясно все разглядеть: он, заводя руку, поспешно растягивает себя. Должен ли Сигма что-то сделать? В прошлый раз Достоевский отсек его неуверенность поцелуями и подающимися навстречу прикосновениями… Сигма настороженно взял в руки лицо мужчины, притягивая его для мимолетного поцелуя. А нужна ли ему вообще поддержка? С этим вопросом парень отстранился, заводя руку в густые темные волосы и изредка пропуская пряди сквозь пальцы. Достоевский на мгновение опешил. Сигма только что… подбадривал его? Глупости. С другой стороны, сердце болезненно застонало, а уголки губ невзначай приподнялись. С раскрасневшимися от неудобной позы щеками Фёдор приподнялся над Сигмой, одаривая того непривычной для себя, по-лисьи довольной улыбкой. Сигма широко раскрыл глаза от по-особому близкой как физической, так и душевной связи. Болезненно-белый оттенок кожи Достоевского уже не казался пугающим, его заменило хрупкое сравнение с дорогим фарфором, к которому Сигма не раз припадал губами в немом восхищении. Да и в целом образ дьявола стал ближе, но пугать не перестал. В беззвучном танце разгоряченных тел Сигма терял прежнее отношение к Достоевскому, отдаваясь порыву возбуждения и неумолимого интереса к интиму, а Достоевский наслаждался наконец-то завоеванным вниманием Сигмы, его прикосновениями и прежде невиданной взаимностью. — Душа моя, — Фёдор с дрожью выдохнул, когда со смущающим мокрым звуком вытащил пальцы и вжал член меж собственных ягодиц, щедро обмазывая его оставшимся семенем. — если кончишь раньше времени, я убью тебя. — Мужчина наклонился, чтобы оставить целомудренный поцелуй на лбу Сигмы и с небольшими усилиями направить головку члена внутрь. Первые движения были рваными и резкими и вызывали только дискомфорт и жжение. Сигма не сводил обеспокоенный взгляд с Достоевского и, когда мужчина в очередной раз болезненно вздохнул, парень опустил руки на чужую спину. Медленные успокаивающие поглаживания и невесомые поцелуи в веки прикрытых глаз невольно смыли с Фёдора напряжение и пеной оставили приторный привкус на кончике языка. Благодаря им хватило одного резкого толчка и вот – Достоевский соприкоснулся бедрами с животом Сигмы и издал сдавленный победный стон. Сигма невзначай опустил руки на худощавые бедра и сжал их, усталым взглядом всматриваясь в мимику Достоевского. Похоже, ему и правда нравилось. Сигме, в общем-то, тоже. Только в отличии от мужчины, он отдавал предпочтение не теплу тел, а стонам и вздохам, распускающимся темным волосам, элегантно спадающим в такт движениям, необычной смеси ежевичного запаха с лавандой и голубикой и ощущение ноющей боли в области солнечного сплетения от осознания дьявола под боком. Но и игнорировать обволакивающий весь член жар парень не мог, а потому каждое движение выбивало из него жалкие трепыхания, отчаянные попытки ухватиться за бедра или талию, что в итоге выливалось в хаотичное мельтешение по нижней части тела Фёдора, и тихие полу-стоны. Что Достоевский, что Сигма давно потеряли счет времени и могли лишь, приоткрыв рот и спрятав взгляд за длинными ресницами, бездумно вслушиваться в быстрые звонкие шлепки и шорох кожи об кожу. В душной комнате, смятых простынях и приглушенном свете Фёдор вздрогнул в последний раз: неестественно выгнулся в талии, прижимаясь к парню снизу, и издал несдержанный громкий стон над самым ухом Сигмы. Теперь-то парень мог до посинения сжать чужие бедра застывшего в оргазме мужчины. Внезапно ударивший в нос яркий аромат ежевики и тяжесть тела на груди запомнятся Сигме надолго: стоило Фёдору кончить на их животы, как парень, еще с того момента, как Достоевский практически довел его до оргазма, сдерживающийся изо всех сил, с дрожью в бедрах толкнулся навстречу обмякшему телу и последовал за мужчиной. В сбитом дыхании обоих слышался тихий смех и уставший стон. Под поцелуем оба спрятали остаточную реакцию, и в завершение Достоевский любовно закусил нижнюю губу Сигмы, который все еще плавал в приятной дымке истомы и мог лишь мазнуть кончиком языка в ответ жгучей боли. — Сигма, — Достоевский не спешил отстраняться и, как и раньше, устроился на груди парня, иногда игриво приподнимая бедра и размазывая между ними липкие ниточки. — а ты знал, что если кончить внутрь, то можно забеременеть? — Наглая ложь стоила того растерянного выражения лица, которое только мог состроить Сигма. — Просто шучу. Я же мужчина. Только женщины могут родить. — Ранее Фёдор заметил, как легко Гоголь выводит Сигму на эмоции и, какой-никакой, но диалог, а потому мужчина решил ненадолго перенять эту черту характера Николая.

***

— Представляешь, — Активно начал Гоголь. — Хотел значит поразвлечься! Взял афродизиак! — Достоевский прикрыл книгу и повернулся к другу. — А чел взял и сдох. — Николая разразился громким смехом, пока Фёдор отдавал дань почтения невнимательности клоуна. *Выпирающая кость на ступне – Латеральная лодыжка.