Две неполные рюмки

Номер освещал только один настенный светильник. Его брат-близнец, висевший с другой стороны кровати, даже не удосужился сделать вид, что способен к работе. Видно, лампочка перегорела давным-давно, а никто из постояльцев так и не соизволил сообщить об этом администрации гостиницы. В это, во всяком случае, хотелось верить Антону. Ведь лучше верить в безалаберность постояльцев, чем в безразличие. Верхний свет они погасили. Уж слишком он бил по усталым после долгого дня глазам. И теперь только единственный островок жёлтого свечения позволял комнате не утонуть во мраке. Антон полулежал на кровати, оперевшись спиной о спинку, поближе к свету. Его чуть клонило в сон, но этому желанию он успешно сопротивлялся, не желая прощаться с окружающей реальностью. Ведь в этой реальности помимо него в комнате находился ещё и Арсений. Он ходил по комнате почти бесшумно, легко, но быстро и порывисто. То мельтешил, то замирал на месте, компенсируя остановку активной жестикуляцией. Арс был подвижным, живым, неугомонным, как вода. А Антону доставляло удовольствие за этой живостью наблюдать, потому что Арсений в своём вечном движении был донельзя прекрасен. И это ощущение трепета внутри, что охватывало время от времени и сжимало сердце невысказанностью чувств, при взгляде на него стало уже давно привычным, но по-прежнему немного пугающим. Антон смотрел на него, такого живого и настоящего, и думал о том, что не стоило тут оставаться, нужно было покинуть комнату вслед за остальными, что уже давно отправились спать. Но чуть пьяный, а оттого какой-то шальной, он не смог совладать с собой и остался, увлечённый разговором и образом перед глазами. - Люди зачастую хотят получить простые ответы… - На сложные вопросы? – подсказал Антон. - Нет, на вопросы, ответы на которые ещё проще, - Арсений в очередной раз замер и уставился перед собой в задумчивости. Глаза его будто бы изнутри подсвечивались отражением блеска единственного светильника. И Антон пусть и на секунду, но утонул в этом блеске. А потому, когда Арс вновь заговорил, поспешно опустил взгляд, не желая быть застуканным на месте. - Ну, знаешь, они желают получить подробную инструкцию, как перестать мандражировать перед сценой… У тебя ведь такое тоже спрашивали? Мол, не страшно ли выходить на публику? - Ну, бывало. - А когда ты отвечаешь, что единственный вариант: просто взять и выйти, не верят. Антон ухмыльнулся под нос и аккуратно заметил: - Совет действительно так себе… - Ой, перестань, - перебил тут же Арсений, подойдя чуть ближе, из тени на свет. – Я что, не прав? Они хотят узнать, как можно избавиться от страха, а его нужно просто пережить. Страшно будет всегда… Хотя, кому я это объясняю. Антон хотел было заметить, что это точно не поможет людям, которые цепенеют или падают в обмороки от страха. Но, во-первых, Арс наверняка не таких имел в виду, а во-вторых, спорить с ним не было никакого желания, да и лениво. - Я просто…, - Арсений вздохнул и всплеснул руками, словно пытаясь вложить в этот жест всё то, что не удавалось сказать. – Я имею в виду, что, спрашивая об этом, они будто бы желают получить инструкцию, как избавиться от страха… - Разве не в этом суть? Арсений лишь молча наклонил голову вбок и, чуть прищурившись, посмотрел на Антона, будто бы отвечая ему. Была у него такая особенность. Он словно пытался время от времени объяснить что-то Антону без слов. Только, за редким исключением, тот его не понимал, не выучился ещё, а потому чувствовал себя глупо. В очередной раз отведя взгляд, он подобрал под себя длинные ноги, уселся поудобнее и уже набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, но не успел. - Страх не уйдёт, пока ты не сделаешь то, чего боишься, - проговорил Арсений очевидную вполне истину, но Антону отчего-то всё равно захотелось возразить или по-детски спросить что-то в духе: «А что делать, ну, когда очень-очень страшно? Так страшно, что ты за стуком сердца в ушах мыслей своих не слышишь, и грудь будто бы в латы на несколько размеров меньше заковывает». Но он вновь промолчал, наблюдая, как Арсений в одно движение оказался рядом и уселся, на освободившееся место, словно только этого и дожидался. - Мы боимся последствий. Того, что не получится или получится, но не так. Боимся, что нас не примут, боимся выглядеть глупо… Тут Антон не выдержал и хмыкнул вслух. Уж слишком не вязалось последнее с образом Арсения в его голове. И дело было вовсе не в том, что тот мог позволить вести себя дурашливо на публику, что на сцене, что в реальной жизни, вызывая часто искреннее веселье, основанное на недоумении и лёгком замешательстве. А в том, что он не чурался быть навязчивым, а подчас вредным и немного наглым в угоду собственному комфорту. Выцепить официантку, которая перепутала заказ? Да без проблем. Устроить себе постель на задних сидениях автобуса, затерроризировав загодя Оксану требованием хотя бы пледа, ведь им ехать всю ночь? Да пожалуйста. Шастать по всему съёмочному павильону в тапках, потому что терпеть не может проводить по несколько часов в помещении в уличной обуви? Тоже легко. Этому умению Антон даже немного завидовал. Он знал, что большинство окружающих после общения с ним находили его милым. Ему это, может, и льстило, но вот Арсению быть милым было без надобности. Он не боялся кому-то там не понравиться, а люди его всё равно любили. - Прости… Просто мне казалось, что это не совсем про тебя. Арс обернулся к нему, чуть озадаченно нахмурившись, а потом улыбнулся широко: - Почему? Я вообще многого боюсь. Боюсь чего-то не успеть, будущего боюсь, неизвестности, боюсь… Он не договорил, вдруг резко поджав губы, будто едва не выдал что-то слишком личное, а затем тут же добавил: - Американских горок, вот, тоже боюсь… - Да ну? И всё равно катаешься? – улыбнулся в ответ Антон, покачав головой. - Ну, адреналин там, всё такое… - Но я вообще-то не про это. Я думал, что выглядеть глупо – это не про тебя. Арсений звонко ухмыльнулся и опустил голову в каком-то странном поклоне: - Что, по-вашему, я смешон? А заметив одобрительную ухмылку, вновь поднял голову и сказал уже серьёзно: - Я столько всего боюсь, Шаст, что, если ещё и буду переживать по поводу того, что обо мне и кто подумает, то рискну свихнуться к чертям. - Ну, - протянул Антон, - я-то как-то не свихнулся ещё? - Значит, - Арсений пожал плечами и положил руку на чужую коленку, чуть сжав, - ты справляешься лучше меня. А Антона от этого касания обожгло вдоль вен до самого сердца. Было в этом что-то почти абсурдное. В этой реакции глупого организма, который выдавал подобное время от времени. И всегда некстати. Уж, казалось бы, ну привыкни ты, балбесина, не первый год знакомы, перетрогали друг друга, где только возможно. Профессия, так сказать, обязывала. Но иногда, особенно, когда рядом никого не наблюдалось, сердце вновь заходилось в каком-то истеричном припадке, стоило Арсу оказаться уж слишком рядом или случайно коснуться, как сейчас. Антон даже не дёрнулся, только бросил быстрый взгляд на широкую ладонь, оставшуюся лежать на ткани джинсов чуть более положенного, и подумал о том, как смотрелась бы его собственная рука там, если бы он рискнул положить её сверху. И от этой картины тут же запылали щёки, словно у какой-то глупой малолетки, которая дождалась после концерта своей возможности сфотографироваться с Арсением, и тот её слегка приобнял за плечи. Вот поэтому оставаться здесь сегодня было ошибкой. Едва Арсений убрал руку, Антон встрепенулся весь и приподнялся со своего лежбища. - Ты куда? – тут же поинтересовались у него. - В туалет, - ответил, хотя ещё за мгновение до этого собирался свалить отсюда подальше. В ванной комнате выдохнул и возвёл глаза к потолку. Не для того, чтобы с высшими силами пообщаться, скорее в себя прийти. Надо было валить. Причин на это уйма. Из очевидных, на поверхности лежащих, и тех, о которых думать было не стыдно, начинающая гудеть от выпитого голова и ранний подъем. Антон медленно трезвел. А ни один нормальный человек не любит трезветь, бодрствуя. Умывшись пару раз водой и активно потерев лицо ладонями, будто желая смыть не то головную боль, не то тот самый паршивенький румянец, что минуты назад припёк щёки, Антон ещё раз выдохнул тяжело и издал звук очень похожий на старческой «пум-пум-пум». Осталось только по ногам себя похлопать и пойти с ведром до колонки. И будет копией деда. Из-за глупых ассоциаций в голове хмыкнул, а потом горько ухмыльнулся. Дед бы такого не одобрил. Пора и честь знать. Нечего в гостях задерживаться. Номер-то был арсеньевский, не совсем понятно, как ему доставшийся. Сегодня по прибытии они обнаружили, что администрация местной гостиницы тире отеля тире постоялого двора что-то напутала в номерах. И одному из них спать негде. Потому что комнат было нужное количество, а вот кроватей не хватало. Когда Серёжа уже почти смирился с мыслью, что сегодня будет ночевать в объятиях Арсения, к их шумному выяснению отношений на ресепшене присоединился не то директор, не то владелец и с барского плеча выделил люкс. Люксом, конечно, это можно было назвать с прищуром и издалека, ибо отличался он только размерами кровати, да неким подобием джакузи в ванной, но дарёному коню, как говорится. Но вот момент, когда этот самый люкс отжал Арсений, Антон не уловил, просто как-то так само вышло, что царская кровать досталась графу. - Ну и пусть, - заявил Матвиенко, - там матрас, небось, хламидиозный. Тут Антон был склонен согласиться. Ему лично не хотелось думать о том, сколько проституток перележало на том месте, где он только что жопу грел. Кстати, именно из-за люксовости этого номера попойка прошла здесь, а не где-то ещё. Стаса очень повеселила мысль, что они отметят середину тура в люксе. Только все остальные разошлись, последним их покинул всё тот же Стас около часа назад, а Антон, вот, остался, уверяя себя, что причиной являлось только отсутствие желания спать. А сейчас пора было сматываться, ведь одно дело пьяненьким сидеть в уголке, слушая чужие речи, и беззастенчиво пялиться, тая в себе желание остановить вечно мельтешащего Арсения, притянуть к себе и уткнуться куда-нибудь в грудь или шею, чтобы узнать, каково это, и не сметь надеяться на большее, а совсем другое – заниматься всем тем же самым с гудящей от приближающейся трезвости головой. Уверенный в собственном решении и готовый к побегу, Антон распахнул дверь ванной комнаты, чтобы чуть ли не нос к носу столкнуться с причиной его тягостных раздумий. - У нас тут очередь образовалась? – улыбнулся он кривовато. - Эм…, - Арс шагнул назад, - нет, просто ты как-то долго, я решил, что тебе похеровело, помощь нужна. Ты как? Нормально? - А что? Хотел волосы подержать? - Было б что держать, - поднял тот руку и легко, почти неощутимо, провёл по чужой, коротко стриженной башке. А Антону показалось, что у него вслед за этим движением волосы на загривке дыбом встали. Вновь захлебнувшись смущением, он скосил глаза и заметил в чужих руках блеснувшую стеклянным боком ношу. - Арсений Сергеевич, пить в одиночестве – это верный путь… - К алкоголизму, - договорил Арс, ухмыльнувшись. – Тебе это тоже мама все юношество вталдычивала? - Эм, нет… - Так или иначе, я вообще-то… Ленин завещал делиться, да? - Тебе уж лучше знать… В бутылке плескалось на неполных две рюмки по скромным прикидкам Антона. Но и рюмок у них не было. А потому он уж было хотел двинуться к тумбочке за стаканом, но Арс удачно сыгранным голосом вусмерть упитого мужика прохрипел: - За матерей! И сложился зигзагом, чтобы усесться на пол. Антон подзавис на пару мгновений, а потом решил, что тут, в тени, даже лучше, чем в свете этого чёртового светильника и тоже сел, прислонившись спиной к стене. Арсений примостился рядом. - И что? Эта твоя стратегия работает? – спросил Антон лишь бы хоть что-то сказать. – Страх ведь эволюционно в нас заложен, должен уберегать от всякой херни… «По типу: уткнуться в шею недоколлеги и попросить остаться до утра у него в номере», - промелькнуло в голове, и он лишь глупо захлопнул рот на полуслове. - Если ты спрашиваешь, не совершал ли я какой-нибудь глупости, руководствуясь этим правилом, то конечно. Уйму. Но… - Господи, Арс, если ты сейчас скажешь что-то вроде «лучше сделать и жалеть, чем вообще не сделать», я запишу тебя в Вин Дизели от мира импровизации, - перебил его Антон и хлопнул по бедру ладонью. А затем замер, внезапно осознав, что вообще-то собирался уходить, убегать, мчаться отсюда, куда глаза глядят, а сейчас почему-то сидит, плечом чужое ощущая, жмётся, руки, вон, распускает. Неестественно чуть сжав пальцы, он тут же отдёрнул руку и потянулся к бутылке, которую Арсений всё ещё сжимал в руке. Но тот её быстро к груди прижал: - Э, нет, нам тост нужен… - Ах, ну ладно, - тут же сдался Антон и сел ровно, но глаза всё равно скосил. Арсений сидел, дышал глубоко, пьяно, чуть вздёрнув подбородок, и пялился в пространство, будто и правда размышляя о тосте, будто бы это действительно было важно. А Антон вдруг подумал, что, быть может, тот тоже не хочет, чтобы бутылка заканчивалась? Ведь тогда у Антона не останется никаких поводов, чтобы находиться здесь, а так… Так у них неполных две рюмки на двоих. Это лучше, чем ничего. Разглядывая его, он думал ещё и о том, что действительно страшно, просто до жути. Так, что дышать сложно, кишки скручивает в морской узел, а в голове пусто-пусто становится от гонгом звучащего пульса. Страшно от самой мысли. Что же будет, если осмелится? Сдохнет от остановки сердца, не иначе. Как-то один его товарищ сказал, что чувствует себя живым, только когда сердце замирает от ужаса, или, когда так больно, что хочется выть. Между болью и страхом он выбрал второе и разбился, не дожив до третьего десятка. Так что жить его заветами было бы невероятно тупо. Но рядом с Арсением Антон чувствовал себя живым, как никогда. - Может, за то, чтобы никогда не бояться? – предложил он, повернув голову. А то с этим невозможным рядом скоро косым на оба глаза станет. - Не, так не бывает, - протянул Арсений. – Мы же это уже сегодня выяснили. Надо пить за смелость… И тоже повернулся, еле заметно улыбаясь. - За смелость, - вторил ему Шастун и потянулся рукой к бутылке. Его пальцы уже почти коснулись блестящего в полумраке стекла, когда он вдруг почувствовал, что просто не может дышать. Словно тощая грудная клетка, служившая ему верой и правдой много лет, внезапно оказалась не по размеру и сжала лёгкие со всех сторон, не давая им возможности расправиться. А глупое сердце, возмущенное от такого обращения, забилось в истерике, стремясь и вовсе его покинуть раз и навсегда. Щёку обожгло чужое дыхание. Мягко коснувшись, оно забралось под кожу и отозвалось канонадой в башке. Бей, беги или замри, да? Он почти дотянулся. Схватить, выпить залпом, до дна и бежать. Да, именно так. Но вместо этого, он его поцеловал. Когда Антон поцеловал Арсения, у того дрожали губы. И Антон запомнил это на всю оставшуюся жизнь. Ведь, если бы это было не так, он, может, и не решился бы продолжить. Он бы отпрянул, испугавшись, пробормотал что-то, смутившись, а потом смотался бы, надеясь, что они никогда, никогда об этом не заговорят. Но едва он робко коснулся чужих губ своими, он ощутил, как те еле ощутимо, глазу наверняка незаметно дрогнули. Это напомнило касание крыльев бабочки, которую ты каким-то чудом смог словить в деревне, зажал в ладонях, соорудив несчастной клетку из пальцев, а потом наблюдал через щель, как та мечется, пачкая потные ручонки пыльцой. И почувствовав это, Антон прижался сильнее, осознав в полной мере, что этому дурачине тоже страшно. Где-то совсем рядом, но чертовски далеко, на ковролин упала недопитая бутылка, в которой плескалось на две неполные рюмки, а Арсений ответил, обхватив одной рукой за шею. И сердце, что ещё недавно билось у кадыка, не давая вдохнуть вдруг успокоилось, замерло даже, кажется, в ожидании, а потом забилось вновь с удвоенной силой, но уже не от страха, а от трепета. Антон перестал бояться.