Комфортно

Они сами не поняли как сошлись. Вроде всё продуманно до мелочей, и в памяти навсегда отпечаталось. А вроде ничего не ясно, словно находишься в состоянии крепкого алкогольного опьянения. Никто не желал слов о любви и не требовал её. Да, бывает, Дазай, докурив сигарету, спросит: «Ты меня любишь, а?». В ответ Достоевский лишь расплывётся в сладкой ухмылке. Им было достаточно секса раз в неделю, а то и две, когда на утро обе стороны продолжали вести себя как обычно, будто вовсе и никогда не существовало той ночной искры. Что Фёдор, что Осаму понимали друг друга с полуслова, задавая по-детски наивные вопросы и, с заливистым смехом отвечая на них. В умственных спорах никто не делал поблажек, будь то игра в шахматы, карты, а может, решение задачек или составление сложнейших планов. Достоевский любил чай, Дазай же предпочитал кофе. В квартире предостаточно и того и другого. Да и впринципе это было не так важно. Хотя, конечно, споры о том, что лучше не прекращались никогда. Время текло, а комфорт так и не пропадал. В один момент всё слишком перешло за рамки "Комфортно". Фёдор по привычке читал книгу, сидя на мягком кресле у стола. Перелистывая старые, немного помятые страницы, шершавыми, сухими пальцами. Осаму докуривал сигарету, оперевшись об деревянный, но, однако прочный стол. Значит скоро спросит. Обжигая губы, суицидник вздохнул. — Федь, ты меня любишь, а? - не докурил... Достоевский не мог ответить и ухмыльнуться. Что-то не позволяло. Точнее чувство, которое он с такой силой пытался подавить, поняв уже давно. — Люблю.. - тихо шепчет русский, отсчитав двадцать секунд тишины, и, со звуком закрывая книгу. Дождавшись, пока партнёр небрежно выкинет окурок в пепельницу, Достоевский встаёт с нагретого местечка и прижмает суицидника к столу, так, чтоб последний сел на него. — Так значит, сегодня ты? - Осаму тихо шепчет, беря лицо Фёдора в руки. Он не отвечает. Зачем? Лишь грубо целует обожённые губы, ощущая знакомый привкус табака и крови. Никто особо не горел желанием прогибаться под кого-то каждую ночь, именно поэтому оба сошлись на решении принимать доминантную роль по очереди. — Феденька, повтори-ка. Ты любишь меня, а? - Осаму отстраняется и игриво проводит пальцем по уже обнажённому торсу парня. — Ха, а ты видно оглух. - Достоевский дерзит и с озорным огоньком в глазах сжимает всё ещё забинтованную шею Дазая, открывая незажившие раны. Брюнет приближает к себе голову неполноценного. Тот же, не теряя возможности говорит в губы: — Мы ведь оба понимаем, к чему это привело и каков результат нашей любви. - а затем впивается в губы. Фёдор не сопротивляется, а лишь сильнее возбуждает, чуть ли не срывая бинты с тела бывшего мафиози. — Не узнаю сам себя, говорю ванильные речи, как мелкая влюблённая девчонка. До чего мерзость. - Осаму откидывает голову назад, тяжело вздыхая не выветрившийся запах табачного дыма, а затем с присущим ему безумием во взгляде садистски улыбается. — Всё не столь ущербно. - Фёдор спокоен и только красное, запыхавшаесся лицо говорит о сильной возбуждённости. — Завтра мы не увидимся, ведь согласно твоим принципам, ты отдаляешься от того, в кого влюбился. — Какая же ты сука, Федь. Без каких-либо угрызений совести бьёшь по больному месту. Подонок. - шатен недобро усмехается. — Зачем же столь грубо? Я всего-то константировал факт, не более. - русский всё ещё спокоен, но то, как внутри что-то обрывается не даёт покоя. На следующее утро, как и предсказывал Достоевский, Осаму дома не было. Больше и не будет. Они итак слишком сильно тянули. Такова жизнь. Ни один из них больше никогда не позволит перейти отношениям за грань "комфорта". Иначе работа, проделанная годами, пойдёт на смарку. Они знают, что это единственный способ выжить без потерь. Способ - убить любые нарастающие тёплые  чувства к людям.