Парковка, тень, грязный асфальт.

Два минета — до оплаты комнаты, один час секса — и можно будет купить еды на неделю. Даже две. Это достаточно грустные мысли, особенно когда тебе девятнадцать, но пока эти опции все еще существуют — можно жить. Сегодня он будет Кайлом. Настроение такое, игривое. Лендлорд все еще грозится выгнать его прямо завтра, но у Кайла отличное предчувствие. Что, может быть, именно сегодня, дела пойдут чуть лучше, чем обычно. Он буквально ощущает языком — какая ирония — вкус денег в воздухе.

***

“Ты такой скучный.” Эндрю раз за разом проигрывает эти слова в голове. Так сказал последний мальчик из эскорта, которому Эндрю платил за ночь целое состояние. Но то ли тот не смог сдержаться, то ли хотел раззадорить Эндрю, но правило “клиент всегда прав” в ту ночь не сработало. “Ты такой скучный.” Да, Эндрю действительно скучный. У него скучная своя юридическая практика, скучная черная дорогая машина, скучная квартира в центре. “Ты такой скучный.” Нет, Эндрю не скучный. Совсем. Он просто любит стабильность. Он взрослый и состоятельный. Посчитай до ста, потом поворачивай обратно. Он считает до двадцати, сидя в машине в переулке в опасном районе, где, как нашептал один из его частных детективов, можно снять мальчика на ночь. Так и сказал, мальчика. Эндрю твердо намерен спросить у мальчика айди. Он считает до пятидесяти, проклиная того эскортника, который посеял в его голове эту тупую мысль. Потому что в этом переулке можно максимум найти сифилис. В лучшем случае. Он считает до восьмидесяти, и руки уже дрожат на руле. Он решается проскользить взглядом по веренице парней и одетых в парней девушек, объединенных одной целью — не умереть сегодня ночью от рук какого-нибудь серийного убийцы. Зря: годы опыта дают о себе знать. Он видит парочку явно нездоровых ребят, которые задирают футболки, когда к ним подъезжает чужая машина. Паренька в маленьких шортах, который слишком агрессивно облизывает гигантский чупа-чупс, и явно готовится усыпить и обокрасть свою жертву. Стайку бывших школьников, которым не хватило ума куда-нибудь поступить, но хватило дерзости пойти на улицу от нежелания работать на дядю. Теперь они работают под. Кхм. Он считает до ста. Осталась только одна фигура, которую он не смог разгадать, но Эндрю оправдывает себя тем, что у него слишком мало данных. Невысокий, худенький, в обтягивающих выцветших джинсах с явно не дизайнерски сделанными дырками. Темно-рыжие волосы, почти цвета меди, которая как будто отражает свет фонаря, за которым тот прячется. Руки в карманах. В них может быть что угодно — от ножей до пачки жвачки. Никто даже не смотрит на парня. Ни одна машина не останавливается. Ни один уродливый извращенец не свистит. Парень поворачивается к свету — и это многое объясняет. Все его лицо — в порезах разной формы и возраста. Их можно назвать шрамами, но Эндрю хочет быть более конкретным. Это прямые линии, которые навсегда останутся пестрым орнаментом на этом, когда-то очень привлекательном лице. Это неровное пятно ожога, который растекается по щеке, и не имеет никаких шансов быть выданным за родимое пятно. У парня явно были проблемы в прошлом. В настоящем — и чего скрывать — в будущем. Ни одна машина не останавливается. Ни один уродливый извращенец не свистит. Но Эндрю за то и платят — он видит то, чего не видят другие. Парень очень красив. Даже растрепанные волосы, спрятанные под капюшон, даже шрамы, рельефно исписавшие местность, даже мешковатая одежда, отгоняющая все мысли о его теле — ничего из этого не смогло бы скрыть правды. Эндрю опускает стекло. Парень сначала, кажется, даже не понимает, что произошло. Эндрю не хочет сигналить. Он, в конце концов, выше этого. Он думает уехать. Он уже досчитал до ста, а парень скорее всего, ничего толком и не умеет. Но тот наклоняется, безразлично и отчужденно скользит взглядом по Эндрю, прежде чем выдать самую тошнотворно-приторную улыбку в мире. — Привееееет, хочешь развлечься сегодня вечером, красавчик? Он продолжает улыбаться, но его глаза слишком синие и слишком напряженные, выдают в нем полную отрешенность. Нет, это что-то другое? Он на секунду расслабляет рот, только чтобы снова попытаться изобразить лучезарность. Презрение, вот что скрывается в глазах. Эндрю хочет стереть это выражение с его лица. Ему не нужна жалость. Он вполне может найти секс и бесплатно. Лучше бы подумал о своем моральном облике. Мудак. Он закуривает, испытывая его терпение. Парень явно нуждается — и не просто нуждается — его буквально шатает на ветру, и Эндрю готов поспорить, что тот голодает. — А на самом деле? Ему интересно, где кончается это чувство — самообладания и достоинства, и начинаются инстинкты. Выживания, для начала. — Говорят, что я отлично делаю минет, — парень облизывает губы. Эндрю все еще не верит. — А на самом деле? — На самом деле… — парень оборачивается на крики своих “коллег”, которые явно бесятся, что он задерживает очередь. — На самом деле, — теперь он даже не пытается скрыть свое отвращение, — я думаю, что совать чужие члены в горло за возможность оплаты крыши над головой — не такая плохая идея, и если ты хочешь меня трахнуть, то я смогу купить типа, макарон, и так как ты выглядишь лучше примерно 80% местной публики, то я разрешу кончить мне в рот и проглочу — чтобы у тебя было на что дрочить грустными одинокими ночами. ….теперь верит. Щелк, и парень молча садится на переднее сиденье. Он ничего не спрашивает. Он не уточняет, куда его везут. Эндрю уже представляет, как парень будет давиться собственными слезами, задыхаться и просить его дать ему отдышаться. Как покраснеют его глаза, голос сорвется до хрипа, а ногти будут впиваться в собственную кожу. Как он поставит его на колени, где-нибудь в тени, но достаточно близко к освещенной части гигантской парковки, чтобы парень смог продемонстрировать свой талант большему количеству зрителей. Как скажет убрать руки под коленки и будет хлестать по щекам, каждый раз, когда тот дернется. Как будет трахать его в рот, плотно прижимая носом к лобку, не давая вздохнуть и пошевелиться. Как будет смотреть в его синие-синие глаза, которые зальются слезами и станут, как два огромных озера. Как кончит ему на лицо, размазывая сперму по щекам, оставляя капельки на бровях и ресницах. Как бросит его прямо так, на удаленной парковке, кинув кэш на асфальт. У Эндрю подрагивают руки. От предвкушения, от собственных мыслей, и от стыда, что он, возможно, действительно жалок. Но у них есть уговор. Каждый получит то, что хочет. Не то, что заслужил. Он не рискует смотреть на парня, но когда их взгляды все-таки пересекаются, тот бросает: — Я Нил. Он звучит обреченно. Как будто в деталях представляет, что сейчас будет. Парковка, тень, грязный асфальт. Эндрю закуривает, прислонившись к машине, и протягивает вторую сигарету Нилу. Тот просто смотрит на Эндрю. Он не закатывает глаза, не пожимает плечами, ни одна эмоция не проскальзывает на его лице. Нил молча ждет, когда Эндрю докурит. Если Эндрю начнет резать его прямо здесь, Нил не шелохнется. Эндрю засовывает ему в карман джинс деньги — слишком много для минета, и Нил должен напрячься. Должен понимать, что это слишком большие чаевые и что потребуется взамен. Он даже не моргает, но на микросекунду его рот кривится в ухмылке. Нил закатывает рукава, словно показывая серьезность своего подхода, и Эндрю видит — тонкие хаотичные линии, выпуклые и бледные, которые обвивают запястья, уходят наверх, не оставляют места для фантазии или вопросов. Нил не будет плакать. Навряд ли Эндрю выбьет из него хотя бы слезинку — по крайней мере точно не членом. Нил никак не отреагирует ни на один из моментов его темной фантазии. Он останется таким же отрешенным и холодно безразличным, потому что стоять на улице или имитировать удовольствие от минета, или подмахивать на отвратительных простынях дешманских отелей — не худшее, что с ним случалось. Это бесит. Нил поправляет рукава и смотрит на Эндрю, ожидая отмашки, команды, благословения. Эндрю хочет стереть это выражение с его лица. Он смотрит еще раз, пытаясь найти причины отговорить самого себя, он считает до десяти, до двадцати, до тридцати, но Нил только смотрит в ответ, всем своим взглядом крича о том, насколько ему на самом деле похуй и на Эндрю, и на эту парковку, и на всех тупых гондонов, которые есть на этом свете, насколько он устал и заебался, насколько все это бессмысленно, все это — карьеры, деньги, машины, насколько… Эндрю находит себя стоящим на коленях, на этом грязном асфальте, в своих дорогих штанах, один на один с этим безразличным холодным взглядом. Он проводит рукой по ширинке, гладя еще совсем мягкий член. Нил не издает ни звука. Эндрю стаскивает с него джинсы и приспускает боксеры, проводя носом по члену, накрывает головку ртом, задыхаясь от предвкушения и наслаждения, от чувства контроля и жажды вызова, который он бросает прямо сейчас. Он ждет, когда из Нила вырвется первый стон, который разобьет эту фарфоровую маску, который выдаст в нем живого человека. Он прикусывает зубами чувствительную кожу, заставляя коленки Нила дрожать, придерживается руками за его бедра, задавая себе ритм, заглатывая как можно глубже. Эндрю ждет рук на своей голове, процеженных сквозь зубы проклятий, смущения в глазах. Но вместо этого — он распаляется сам, отдаваясь процессу полностью, забывая про место, время и сам факт реальности всего происходящего. Он отпускает себя — его голова кружится от удовольствия, которое он испытывает за другого человека, вкладывая всю нежность, внимание и заботу в плавность языка, усердие губ и искренность глаз. Он несколько раз проводит языком по члену, засасывает его полностью, помогая себе рукой, отдается чужому вкусу и слизывает каждую каплю смазки, которая выдает Нила. Его собственный член стоит так сильно и так долго, что начинает болеть, колени саднит, из глаз текут слезы — каждый раз когда он заглатывает до конца, заставляя себя задыхаться и мечтать о следующем вдохе, но все это становится неважно, когда Нил выгибается ему навстречу. Он кончает с коротким хрипом, обхватывая себя руками, и Эндрю жадно ловит каждую каплю, собирая сперму с щек пальцами, облизывая их до чистоты. Нил смотрит на него с широко распахнутыми глазами. Он быстро-быстро моргает, позволяя себе глубокий вдох, прежде чем Эндрю натягивает его джинсы обратно. Он молча садится в машину, но не заводит двигатель, пока Нил не садится рядом. У него дрожат кончики пальцев.