Tragedy in Seven Parts

D. C. al Fine Грохот. Земля сотряслась, роняя людей на асфальт. Огненное облако резко увеличилось в размерах. Каркас здания обрушился вместе с громом взрыва. Громадный алый шар постепенно становился чёрным. Над остатками растекался серый терпкий и густой дым. Люди вокруг стояли с ужасом на лицах. В глазах отражался огонь. Сирены пожарной и скорой помощи сливались с хрустом постепенно утихающего костра. Плач. Крики. Шок. Шум воды из шлангов. Камеры с репортерами. Только один человек стоял в стороне в форме электрика. Он курил сигарету со спокойным видом. Его шоколадные волосы неопрятно вились, а в янтарных глазах отражалось восхищение. Сигарета догорела до фильтра и щелчком пальцев улетела на пыльный неровный асфальт. Парень вытащил из пачки новую, подошёл к пожару от взрыва и закурил от него. Серый табачный дым вытек ручьём из губ и облаком загородил всё лицо. — Срочный выпуск новостей! — кричал в микрофон репортёр, — Только что, ровно в три часа тридцать три минуты, произошёл взрыв в здании Капитолия. В это время господин президент вместе с членами Конгресса находился внутри на конфиденциальном разговоре с новым кандидатом. Во всем здании была объявлена пожарная тревога за некоторое время до взрыва и все находящиеся внутри были эвакуированы на улицу. Экран телевизора мигнул. Ложка с грохотом упала на пол. «Однако господин президент, как и все члены Конгресса, не был в курсе тревоги. Сейчас он находится в тяжелом состоянии. Но мы надеемся, что, несмотря на значительные ранения, скоро наш президент восстановится и продолжит вести народ за собой», — телевизор потух. Ужасные новости разлетелись со скоростью разгорающегося пожара по штату, затем по стране, а после и по всему миру. Весть о кончине президента США полетела следом. Весь Интернет разразился заголовками статей, постов, видео. По всем каналам чтили память о президенте. Все паблики наполнились страхом и радостью. Соцсети возликовали записями о заговоре и злом умысле. Через некоторое время полиция провела обыски останков Капитолия. В целом и невредимом подвале их ждала зацепка. На столе в центре комнаты стоял граммофон с пластинкой. Один из полицейских подошёл ближе и обнаружил телефон. Он оглядел своих товарищей и взял смартфон. Тот включился и продемонстрировал всплывающее сообщение: «To God, gentlemen, with Ave Maria! ~F.M. Dostoevsky» Другой полицейский протянул руку к ручке граммофона и прокрутил несколько раз. Заиграла умиротворенная классика. Женский голос, словно ручей, лился из граммофона, замедляя реальность. Вся группа по ступенькам шла к концу туннеля, в котором был свет. На телефоне всплыло новое сообщение: «Listen to. You should leave this room with the music. Give it to scientists)» У полицейских распахнулись глаза. Они схватили граммофон и побежали наверх. Сам преступник вышел к ним, сдаваясь. Не буквально. Но найти следы уже известной им личности будет несложно. Он определённо хотел, чтобы они знали, где он и кто он. 。。。 Телевизор жил на последнем издыхании и шуршал, иногда подавая внятный голос. Новости лились одна за другой. Сковорода шипела маслом и картошкой. Достоевский молча наблюдал за действием в экране, попивая чай из чашечки. Жидкость закончилась, и запищал чайник на плите. Фёдор взглянул на время на часах: четыре ноль три. Этих как-то долго нет. Их не должны были поймать. Их не могут поймать. Через час надо будет выходить, чтобы добраться до места встречи, о котором копы узнают минут через тридцать. Он не любил опоздания, но надо показать власть. Которой скоро нигде не будет. Картофель дожарился и покрылся хрустящей корочкой. Достоевский взял сковородку за ручку и переложил еду в тарелку. Достав из холодильника кетчуп с майонезом, он услышал, как входная дверь захлопнулась. В квартиру ввалился Сигма, пытаясь отдышаться, за ним последовал Гоголь, сняв тёмный парик. — Чуть не сдохли там, — пожаловался Сигма, отряхивая пострадавшие штаны, — Блять, Тэд эта секретарша такая овца была, никак не подпускала нас к ней, представляешь?! Из-за этой суки чуть не легли костьми за Капитолий. — Она хотела вообще все просьбы сразу выполнить! — продолжил Коля, — Это был полный пиздец. Хорошо, хоть Сигма успел эту флешку всунуть в её ноут, — он выдохнул, — Вот зачем я на актерском учился. В проёме появилась струя дыма, за которой приплыл и Дадзай. Он ехидно и расслабленно улыбался, держа в тонких, лягушачьих пальцах сигарету. — Я почти умер, — его улыбка не слезала с лица, — но понял, что хочу досмотреть представление до конца, — он выжидающе посмотрел на Фёдора, — Дост-кун, ты же подготовил стоящий финал? Надеюсь, не разочаруешь, — русский опустил взгляд, — Иначе зачем я вообще в этом всём участвовал? — Осаму расслабленно посмеялся. Все четверо сидели за столом, слушая речи по телеку. Они одновременно открыли бутылки пива и чокнулись, празднуя начало свободы всего мира. Внезапно зазвонил чей-то телефон. Достоевский вытащил девайс из кармана и отключил будильник. Пять часов. Ему пора идти. — Ты куда? — спросил Сигма, интересуясь маршрутом друга, — Уже пора? — Да, — лицо Фёдора было, как обычно, ничего не выражающим, но голос был в предвосхищении, — Дальше по плану, ровно через неделю жду вас в три. — Удачи, — Гоголь поднялся с места, чтобы проводить друга к выходу. Они встали у двери и смотрели друг на друга. Коля не выдержал и крепко обнял Достоевского, — Пока, — его лицо было серьёзным, а из глаза потекла скупая слезинка, намечая влажную дорожку. — Мне пора. Пока, Коль, — Фёдор похлопал друга по спине. Дверь захлопнулась. «К Богу, Федя, к Богу, » — промелькнуло в его голове. Вот оно, предчувствие. Это начало конца. Intermedia. Слово и Бог Самолёт оттолкнулся от взлётной полосы и полетел вперёд и ввысь. Завыла турбина, пилящая воздух на мельчайшие частицы. Солнце приятно жарило пыльный от транспорта и людей асфальт. Ветер легонько дул с моря. Рабочие ездят на непонятных тракторах и едят бананы. Солнечные очки съезжают вниз по носу, и ловкие тонкие пальцы ловят их за душку и снимают, позволяя глазам полюбоваться новыми пейзажами желтой пыли на асфальте и силуэтов пальм на пляже вдалеке. Толпа народу, толкаясь и пинаясь, поползла ко входу в аэропорт. Веки опустились, и шатен, чьи вьющиеся беспорядочные прядки колыхались на ветру, мученически вздохнул, мечтая оказаться воздухом в турбине, а не в кучке потных людей. Очередь на паспортный контроль была бесконечной, нудной и жаркой. Японец стоял с чемоданом и обмахивался загранпаспортом, чтобы охладиться в душном аэропорту. Ходить почти не приходилось, в основном все просто стояли, еле двигаясь, когда была их очередь. Окно было затонировано, что делало скуку безвыходной и невыносимой. Даже слова не напишешь, пока ждёшь. Доставать печатную машинку из ручной клади тоже очень странно, поэтому активный шатен не находил себе места. Время шло, и очередь дошла до японца. Пограничник смотрела на него с претензией и неприязнью. Закатив глаза, она взяла чужой документ и небрежно его распахнула на нужном развороте. Женщина взглянула на фото, затем на человека перед ней. — Имя, — несмотря на всю надменность, у неё был приятный тоненький голосок, а английский язык это подчеркивал. — Дадзай Осаму, — парень обворожительно улыбнулся, надеясь растопить сердце пограничника, которое было льдом в тридцатиградусную жару. — Цель визита, — её бровь раздражительно дёрнулась, демонстрируя недейственность способа японца. — Суицид, — слово само вылетело из губ. — Что? — Я имею в виду туризм, — Дадзай быстро исправился, чтобы женщина подумала, что вовсе ослышалась, — Мне надо написать книгу, а вдохновение берётся откуда-то. Вот я и решил поискать это «откуда-то». Она махнула головой, показывая полную незаинтересованность в рассказе и причинах приезжего. Пограничник указала взглядом на чемоданчик: — Есть что декларировать? Осаму понял, что это его звездный час, и решил им воспользоваться: — Мне нечего декларировать, кроме своего гения, — он, как и всегда, ехидно и насмешливо улыбнулся. Но вместо похвалы и аплодисментов он получил пинок словами. — До вас это ещё Оскар Уальд сказал, — дама закатила глаза и вернула японцу паспорт. Дадзай радостно схватил свой документ и вприпрыжку направился к турникету, — Добро пожаловать в Лос Анджелес, — она всё ещё была холодна, как булыжник. Турникет загорелся зелёным и пропустил Осаму вперёд. Когда все контроли остались позади, перед Дадзаем открылся вид на красоты мира за пределами душного аэропорта. Ветер колышет волосы и свободную яркую рубашку и освежает лицо. В нос ударил соленый запах моря. Тёмные очки упали на нос, защищая глаза от солнечного света, приятного для души. Рука потянулась в задний карман за телефоном и пачкой сигарет. Пальцы ловко вытащили одну штуку и убрали пачку на место. Защищая огонь руками от ветра, он закурил. Убрав авиарежим, Осаму заметил пласт уведомлений: примерно миллиард гневных сообщений от издателя, отзывы с сайта, на котором Дадзай нередко публиковался, и разнообразные комментарии под постами в твиттере. Выдохнув клуб дыма, он решил отключить телефон, чтобы уединиться с прекрасными пейзажами и невероятной атмосферой Лос Анджелеса. Небо переливалось в разных оттенках розового и золотого. Редкие облака поддавались освещению и повторяли за небом. Солнце пробивало облака лучами и заливало прощальным светом всё вокруг. Людей к вечеру, наоборот, становится всё больше, как бы гнусно это не звучало. Вывески над барами, ресторанами и магазинами загорелись, сначала помигивая. Руки покоились в карманах джинс. Лёгкие дышали морским бризом, запахом еды и коктейлей и табаком. Уши трогал гул машин и разговоры людей на улицах. За вдохом следовал выдох, а за ним обратно вдох. Гармония в хаосе и беспорядке. Как хорошо, но как же скучно. Глаза открылись. В янтарной радужке блеснул лучик. Дыхание чуть сперло. Ноги сами пошли вперёд к цели. К юноше, стоящему в очереди за мороженым из фургона. Он скучающе изучал что-то в телефоне, топая пальцами по экрану. Двухцветные волосы поблёскивали на свету задыхающегося в агонии солнца. Пряди у лица были заправлены за уши, но некоторые из них, слишком короткие, касались фарфоровых щёк. Дадзай вздохнул, приводя себя в чувства. Он сделал ещё шаг вперёд. Красивый незнакомец обратил внимание на азиата. — Привет, — Осаму махнул рукой и очаровательно улыбнулся, желая расположить парня к себе. — Эм, привет, — красавчик с сомнением посмотрел на азиата перед собой. В его серых глазах был немой вопрос. — Ты очень красивый, — парень покраснел, — я бы хотел пригласить тебя поесть за мой счёт, — Дадзай ухмыльнулся милой реакции красавчика, — Я просто случайно заметил, как ты здесь скучаешь, и решил составить компанию, — бровь незнакомца чуть дрогнула, но Осаму решил не придавать этому значению. — Может, ты хотя бы имя своё скажешь? — парень вернул своё прежнее выражение лица и стал чуть ехидным, — Мне же надо знать, за чей счет я буду есть. Дадзай усмехнулся и, сняв солнечные очки, представился: — Я Дадзай Осаму, — он протянул руку, — а ты?— — Просто Сигма, — красавчик пожал протянутую руку. Недалеко был ресторан. Он был прозрачным за счёт стёкл на витрине. На столах стояли тонкие свечи. Все люди были в шортах да рубашках и абсолютно не соблюдали дресс-код. Вот что значит «другой менталитет». Парень вёл за собой прямиком за дальний столик в самом углу помещения. Такой расклад заставлял Дадзая улыбаться до кончиков ушей. Ноги сводило буквально то ли от долгой ходьбы по городу, то ли от чувства сильного желания смотреть на красавчика. Его кинули на кресло, вернувшее Осаму в реальный мир. Сигма элегантно придвинул стул и уселся. На столе лежали две папки местного меню. Дадзай обратил внимание только на карту бара. Он предложил красное вино. Предложение было принято и одобрено. Вино принесли быстро. Бордовая жидкость разливалась по бокалам. Пальцы американца, как и всё у него в целом, были изящны, они взяли бокал за ножку и взболтнули содержимое, поднеся к носу. Ноздри чуть расширились принимая терпкий винный аромат. Его глаза были прикрыты, а выражение лица умиротворенным. Дадзай решил не терять возможностей, ведь он в Америке и, буквально, в стране этих самых возможностей. Осаму чуть выставил ногу под столом вперёд. Подошва кеды касалась острого мыса, скользя дальше, но чужая туфля отстранилась, заметно уходя в перпендикуляр к полу. Дадзай услышал узнаваемый стук каблука. Рука стиснула колено, пытаясь вернуть владельца в жестокую реальность. Сигма что-то невнятно промычал, не убирая бокала от носа. — М-м-м, сушеная клюква, чёрная смородина, чернослив и нотки лакрицы, — он пригубил напиток, открывая свои серые глаза, в которых отражался бордово-красный цвет, — Вкус малины, приправ для выпечки и вяленного мяса. Вино очень даже крепкое, — Сигма облизал остатки вина на губах, делая их ярче, — Это Кариньян? Дадзай ухмыльнулся. Он взял бокал и отпил. Нога поднялась выше касаясь внутренней стороны голени в обычных джинсах. — Всё верно, — Осаму медленно опустил взгляд на чужую фарфоровую шею и дрогнувший острый кадык, — Я посчитал, что тебе подойдёт именно это, — нога очертила мысом голень и подобралась к колену. — Тогда было бы неплохо, если бы ты заказал ещё и индейку, — парень ничего не замечал или делал вид, что ничего не замечал. Это не раздражало, а только подогревало интерес, — Кариньян прекрасно идёт с индейкой. А то со стороны кажется, что ты меня пытаешься споить. — Вином? — бровь вздернулась вверх. — Почему нет? — Сигма пожал плечами и поставил бокал на стол, кладя неподалёку от него руку, — Кариньяном очень даже возможно. Я же не кореец и не русский, чтобы не пьянеть. Мышца лица у рта заела. Вот что могло раздражать. Как американцы умудряются путать азиатов? — Я из Японии, — Дадзай прояснил небо над головой незнающего. Сигма понятливо промычал, показывая незаинтересованность, и взял бокал снова, отпивая немного. Он поднял руку, подзывая официанта. Тот примчал, как миленький, и уточнил по поводу его надобности. — Мне бутылку водки «Столичной», — Сигма намеренно произнёс это громко, чтобы его услышали в этом гуле, — и две рюмки, — он показал число пальцами и отпустил официанта. Увидев немного ошарашенный вид собеседника, он объяснил причину, — Ты, конечно, попал и угадал моё любимое вино, но меня как-то русские друзья приучили к водке. Я с тобой на трезвую не смогу. — Почему же? — «расстроился» Дадзай. — Есть причины, — рюмка ударилась о стол и подпрыгнула от неожиданности. За окном темнело. По помещению раздавалась спокойная, умиротворенная музыка. Столовые приборы позвякивали о тарелки. Глобальный гул из человеческих разговоров переполнял уши. Кожа горела. От «случайных» прикосновений во время непринужденной беседы о жизни покалывали пальцы. Нога добралась до кожи голени, задирая штанину из плотной джинсы. Дадзай не видел смущения на лице собеседника. В глазах все начало плавиться то ли от водки, то ли от вида нового знакомого. Градусы сильно давали в голову и мышцы, не привыкшие к нагрузкам. Пальцы сами поддались вперёд и перекрестились с чужими. Подбородок Сигмы держался на ладони, чтобы не клюнуть в итоге носом в стол. Парень наконец-то подал вид, что отреагировал на приставание и настойчивое поведение сидящего напротив. Осаму обрадовался этому. Его весь вечер игнорировали, а теперь придали этому какое-то значение. Большой палец огладил нежную светлую кожу тыльной стороны кисти. Чужая рука не противилась действиям, но и не поддавалась им. 。。。 Дыхание было слишком частым. Возможно, его было слишком много на одну комнату в номере. Ощущения путались, а в голове было слишком пусто, несмотря на то что несколько минут назад в мыслях было наоборот, слишком много. Чужие касания всё ещё горели на теле, хотя их уже и не было. Холодок из открытого балкона покалывал на шее, ключицах, плечах и груди. Запах табака впитывался в нос и в лёгкие. Было мягко на кровати. Клуб дыма вытек изо рта серым облаком под белым потолком. Сигарета грела охладевшие пальцы. Сигма сидел на кресле у балкона в шелковом халате, поблескивающем на свете Луны и миллиона звезд. Лицо его освещалось холодным светом, льющимся из экрана телефона. Он сделал очередную затяжку и выдохнул струю дыма. Лицо было серьёзным и ничего особо не выражало. Только иногда появлялась нежная улыбка. — Было превосходно, — Осаму обвёл взглядом парня. Тот особо не был увлечён реальным миром. — Ага, неплохо, — он сказал, лишь бы отвязаться. Такой ответ немного кольнул по самолюбию. Губы сами сжались в полоску. Мышца лица на щеке раздражительно дёрнулась. Ну, разные люди существуют, может Дадзай и правда домахивается до занятого важным делом человека. Без разницы. Теперь он должен быть важным делом. — Может- — Нет, — Осаму и договорить не успел, а его тут же перебили, — Мне надо ещё в аптеку и кое-куда зайти. И вообще, — Сигма наконец-то посмотрел ему в глаза, — у меня парень есть. Раздался телефонный звонок. А, понятно. Надо не забывать, что Дадзай сейчас находится в свободной стране. Может и к отношениям у них тоже по-свободному. Но это ладно. На самом деле, вполне адекватная позиция. Он бы тоже был бы не против свободных отношений, но зачем они ему, если длятся они максимум месяц. — Привет, — из телефонной трубки раздавалось неразборчивое шуршание, — Да, пусть Федя мне скинет список и где всё это купить. Спасибо, — на лице Сигмы появилась лёгкая улыбка, — Здесь красиво. Прям стереотипная Америка, в которую ты все лет семь веришь. Да, группировки видел, — он посмотрел на Дадзая, выдохнув дым, — Познакомился? Да, представляешь с, — Сигма чуть отвёл от уха телефон и обратился к Осаму, — Ты откуда? — Япония. — Вот, с японцем познакомился, — он завершил свою мысль, — Ну да, он турист. Угостил Кариньяном и водкой, — Сигма закатил глаза, — Да, хорошей, — было интересно наблюдать за их разговором, — Да откуда он в водке разбирается, я сам заказал, — он снова выдохнул серый дым, — Через дня три приеду, да, — он нежно улыбнулся и опустил веки, — Ага, целую, пока-пока. Сигма положил телефон на тумбу и потушил бычок. Ноги сменили положение, и он поднялся с кресла и подошёл к кучке одежды. Дадзай следил за движениями американца. Сейчас он был резок и колок, несмотря на мягкость некоторых изгибов. Белая, фарфоровая кожа отражала открытыми участками лунный свет, однако их становилось всё меньше. Сигма быстро натянул на свой попец джинсы, застёгивая ширинку и мучаясь с пуговицей. Он, взмахнув рубашкой, просунул в засученные рукава тонкие изящные руки. Пальцы ловко справлялись с маленькими светлыми пуговками. Покончив с гигантской рубашкой, Сигма наклонился и отстегнул низ штанин. Таких технологий Осаму даже в Японии не видел. Теперь Сигма стоял в центре комнаты и искал что-то в телефоне. — Уже уходишь? — «жалостливо» произнёс Дадзай. — Ага, — он оторвался от смартфона и побрел в прихожую. Он достал ботильоны-носки на не слишком высоком каблуке. Они были чёрными и острыми, — Ты бы не отвязался, если бы я попросил, — зачем-то объяснил Сигма, — Но было правда неплохо, — он вытащил новую сигарету и взял её губами, не зажигая. — М-м-м, спасибо? — Осаму не знал, что сказать, — Я чувствую, что мы ещё встретимся. — Не дай Бог, — отмахнулся Сигма, взяв сигарету обратно в кулак, — И не следи за мной, — он нахмурился. — Ага, до встречи, — Дадзай чуть привстал с кровати и помахал рукой в бинтах. Его улыбка была самодовольной и даже ехидной. Сигма закатил глаза и дёрнул дверную ручку, покидая комнату: — Ариведерчи! Дверь захлопнулась и оставила в комнате только тишину. Спина потяжелела и упала обратно на помятую белую простынь. Слабый свет Луны падал на пустующее кресло. Где-то за окном скрипели сверчки. Вздох. Руки уперлись в пружинистый матрас, и тело поменяло положение. Спина сгорбилась за локтями, притянувшимися к коленям. Пальцы потёрли переносицу, потом веки, на которые накатывала усталость. Ноги поднялись сами и пошли на балкон. Уставшие мышцы покалывали. Прохладный воздух прошёлся по коже противными мурашками и проник в нос. Металлическая ограда обожгла пальцы льдом. На улице было пусто, лишь несколько человек в толстовках гуляли с битами. Глубокая ночь. Надо лечь всё-таки спать, иначе так и поезд проспать можно. Где-то в чемодане лежало снотворное. Главное — не переборщить, а то неприятно будет. И затратно. 。。。 День в Лос Анджелесе встретил Дадзая тёплым, ослепительным солнцем и жаркой погодой. Асфальт был ровным и гладким. На нем лежал слой пыли. Маленькие колесики ездили с постоянным стуком. Толпы людей собирались у входа на вокзал. Несколько человек ускорили свой шаг вместе с гудком поезда. Все толкались плечами и локтями. Чемодан был жертвой невыносимой толкучки. Кто-то сзади сильно въехал в бок Осаму. Дадзай обернулся на источник неприятного. Это оказался знакомый ругающийся парень с двухцветными волосами. Он яростно смастерился в адрес толкающего. В его руке была темная ручка от громадного чемодана. Его волосы были заправлены крабиком. Сигма тыкнул средним пальцем в лицо обнаглевшего человека в толпе. Он вздохнул, успокаиваясь, и посмотрел в пол, на свои туфли-босоножки. Дадзай ухмыльнулся, глядя на знакомое лицо. Сигма поднял взгляд вперёд и задел глазом чужую улыбку. Его рот открылся в немом ругательстве, а глаза закатились. — А я говорил, что мы ещё встретимся. Нога ступила на поезд. И Дадзай не мог предположить, что ему так повезёт. Оказаться в одном купе с Сигмой. Судьба определённо гениальна, если она существует. Через некоторое время после отъезда поезда, когда оба переоделись в более удобную одежду, Сигма поднял, оказывается, крепкими руками большой чемодан и, положив его на койку, открыл его. Осаму взглянул на содержимое. Пачки мыла, пакеты с белым порошком, несколько коробок апельсинового сока, канистра бензина и прочее. Сигма достал оттуда сендвич, чтобы перекусить. Дадзай выудил из кармана пачку сигарет и предложил её попутчику. Тот открыл крышку и достал одну штуку. Осаму следом за ним тонкими пальцами вытащил сигарету. Он закрыл пачку и положил её на стол. — А зажигалка? — Сигма говорил тихо и без всяких претензий. Спокойно и нейтрально. Дадзай его перебил: — Бензин, мыло, апельсиновый сок… Ты ведь бомбу делаешь? — Осаму замолк. Глаза Сигмы округлились, значит он говорит правду, — Хотя, нет, — Дадзай перехватил сигарету в кулак между указательным и большим пальцев, — Скорее всего, ее делает кто-то из твоих русских друзей, — локти приземлились на колени, — А ты просто оправдываешься на каждом досмотре, что ты химик, и ты преподаёшь в школе. Ведь я прав? — Осаму взял фильтр сигареты губами и проницательно взглянул прямо в серые глаза. Сигма напрягся. Его плечи стали каменными, а глаза наполнились неожиданностью. Дадзай рассмеялся и похлопал рукой по плечу попутчика, — Да расслабься, я шучу, — Сигарета изо рта Сигмы выпала на пол, — Я писатель, кстати, — Осаму решил вывести его из шокового состояния обычными вопросами, — А ты чем занимаешься? Сигма помолчал некоторое время. Затем он медленно, отходя от шока, наклонился и протянул руку, беря сигарету в кулак. — Я актёр. — О, круто, — Дадзай из ниоткуда достал зажигалку и дёрнул колёсико, — А увлекаешься чем? Просто… мы даже познакомиться толком не успели, — пауза, — Вот я суицидник. Взгляд Сигмы устремился в какую-то ведомую только ему точку, брови поднялись вверх, а губы опять взяли сигарету. Он понятливо промычал, жалея о чём-то в своей жизни. Так прошло два с половиной дня. Вашингтон был неимоверно прекрасен ночью. Перрон освещался фонарями. Сигарета грела пальцы, а табачный дым впитался в одежду. Дадзай стоял с чемоданом рядом с Сигмой. Сигма кинул щелчком бычок на перрон и потушил его тонкой подошвой туфли. Из его рта вышли остатки дыма. — Ну, что, — он оглядел территорию вокруг, — Я пошёл. Надеюсь, мы больше не встретимся, Дадзай, — его туфли застучали, отдаляясь. — Я так не думаю, — Осаму хитро улыбнулся и посмотрел Сигме вслед. У вокзала Дадзая ждало такси. Чемодан остался в хлопнувшем багажнике. Город светился фонарями, окнами и цветными вывесками. Жилые дома были скучными и серыми, хотя и ухоженными. Арендодатель был каким-то странным и, по началу, не мог определиться с адресом. Он охотно принял деньги заранее. Последний адрес был в каком-то затхлом районе. Однако квартира была недалеко от некоторых достопримечательностей, поэтому отказываться Дадзай посчитал глупым. Машина доехала быстро, но Осаму всё равно успел разговориться с водителем. Дверь в квартиру была обита и более ухожена, нежели остальные двери. Рядом не было никаких ящиков, где можно было бы найти ключи. Под ковриком их тоже нет. Наличие кого-то дома было очевидным. Дадзай сжал губы и поднёс кулак к двери. Стук. Раз. Два. Три. Ручка тут же дёрнулась, а дверь распахнулась, чуть ли не задев носа приезжего. Глаза поневоле округлились. Чёрные глаза и такого же цвета волосы по шею. Безразличие на лице. Тонкая шея с острым кадыком. Ярко выраженные ключицы и кости плечевого сустава. Кожа болезненно-белая. Чёрная большая майка и тёмные джинсы. Руки тощие, ноги тоже. — Ты кто? — его голос был ниже ожидаемого. Сейчас стало заметно, что черты его лица были острые и точные. Дадзай обратил внимание на задний фон: там стоял (опять) знакомый человек, не удосужившийся разуться, и высокий блондин с косой, свисающей с плеча. — Эм, я Дадзай Осаму, мне дали адрес этой квартиры, чтобы пожить некоторое время, — глаза сощурились, а брови скривились от внезапного свидетельствования ситуации с чужими языками, руками и звуками. Взгляд вернулся на стоящего у двери и ждущего оправданий. Брюнет вскинул бровь и скривил сомневающуюся морду лица. Знакомое лицо обернулось и возмутилось: — Сука! Я этот английский где угодно узнаю, — Сигма отцепил от себя высокого блондина и подошёл к двери, — Просто, блять, невероятно! Ты следил за мной?! Иначе, как объяснить твоё нахождение здесь? — он упёрся рукой о дверь. — Честно говоря, я даже не планировал, но мне арендодатель дал этот адрес. — Сигма, — брюнет обратился к знакомому, — ты его знаешь? — Да, — Сигма кивнул, — Он пошутил про то, что я бомбу собираюсь сделать и попал буквально во всё. Брюнет промычал и понятливо кивнул. Он с интересом посмотрел на нежданного гостя и подумал о чём-то. *Тук* Сердце в груди стукнуло слишком громко и где-то у висков. Тощая рука приблизилась к воротнику, схватила тонкими пальцами за шиворот и затащила в квартиру, перетягивая Дадзая через порог. Дверь захлопнулась, оставив в коридоре тишину мигающей в подъезде лампочки. Act 1. Действие Благодати Божией Тишина давила на виски. Сердце громко колотилось непонятно от чего. На плите горел синий огонек и стоял чайник. Пальцы стучали по столу. Часы отбивали ровные доли. Дадзай сидел на обдрипанной табуретке за обшарпанным столом. На него с любопытством смотрел блондин с длинной и плотной косой. Брюнет черными равнодушными глазами вглядывался в глубь души (если таковая существует). Осаму почувствовал неловкость, и его кольнуло недоумение. Он взглотнул, отчего кадык дернулся вниз и вверх. Чайник протяжно, истерично завизжал. Сигма, стоящий у плиты, крутанул колесо, выключая синее пламя и прерывая вопль чайника. Его рука крепко взялась за ручку чайника. Он подошел к столу. Кипяток разлился по чашкам с заваркой, обдавая ненароком нос и руки теплым паром. Русские благодарно кивнули, взяв чашки и начав пить обжигающий чай. Дадзай решил не рисковать языком и внутренностями, которые могли расплавиться от такой температуры жидкости. Пальцы перекрестились, а руки остались лежать на коленях. Брюнет прикрыл глаза от удовольствия. Его ресницы были длинными и иссиня-черными, верхний ряд переплетался с нижним. Веки открылись и темные глаза сразу же устремились на нежданного азиатского гостя. Дадзаю не было страшно. У него и так было в планах умереть, а тут подвернулась такая возможность. Скорее, он был… немного в непонятках. То есть он угадал все? Абсолютно все. Про бомбу и про оправдания? Осаму никогда не сомневался в своем интеллекте, но чтобы он был гениальным до такой степени? Невероятно. — Что ты еще думаешь о нас? — брюнет поставил чашку на стол и устремил все свое внимание на японца, — Или это было просто случайным попаданием? Дадзай задумался: вроде как, он правда подумал об этом, но сказать это в шутку намного веселее и приятнее. — На самом деле, я это понял, но решил, что это не мое дело и это вряд ли что-то особенное и важное, — если начал быть шутом, будь шутом до конца, — Я в принципе не понимаю, зачем вы меня сюда притащили, я же ничего не сделал. — У тебя ужасный английский, — брезгливо отозвался Сигма. — Ты не так прост, — признал брюнет, — Мы организация анархистов. Дадзай вскинул бровь. — Анархистов? Просто хаос? Сигма закатил глаза и наехал на гостя: — Ты точно не тупой? — Определенно нет, — Осаму был спокоен, но все еще недоумевал. — Я представлюсь, — тощий русский проигнорировал назревающий конфликт, — Можешь звать меня Достоевским, а его, — он указал на блондина, — Гоголем. Я знаю, что у вас в Японии принято называть по фамилии. Дадзай скривился. Почему все путают азиатов, они же все разные? — Это в Китае принято, в Японии это абсолютно- — Если кратко, то мы хотим свергнуть всю власть, — Достоевский порхнул ресницами, — чтобы все люди получили свободу, — Осаму заинтересованно посмотрел ему в глаза. Так вот оно что. Свобода, — А если по факту, то мы собираемся уничтожить власть здесь и заразить идеей общественность. Задумка очень… интересная и вызывает любопытство. Палец случайно коснулся чашки. Она оказалась уже не такой горячей. Дадзай взял чашку в руки и отпил немного чая. Очень вкусный и сладкий. — План «Ave Maria», — продолжил Достоевский, — Он находился в разработке до некоторых пор- — До каких, если не секрет, — уточнил Осаму, поставив чашку на деревянную поверхность стола. — До этой секунды, — бровь русского дернулась, — Мы планировали подорвать Капитолий и- Чай поневоле выплеснулся через сомкнутые губы. Достоевский скривился и попытался смахнуть капли сладкого напитка с лица. Сейчас до Дадзая дошло, что все это было абсолютно серьезным. Никто не смеялся. Только Гоголь хихикнул от выражения лица друга. — Так вот, — брюнет стряхнул с пальцев остатки липкого чая, — После взрыва в Капитолии, где все конгрессмены и два кандидата лягут костьми за липовую демократию в Америке, одна из самых влиятельных стран лишится власти и волна общественности превратится в цунами, окатившее весь мир, — веки медленно раскрылись, и глаза вновь устремились на гостя. На ресницах остались небольшие капельки чая, — Ты нам определенно упростишь задачу, если присоединишься, да и это тебе будет полезно, накидаешь сюжет для своей книжки, которую прочитает пол Японии, — такой вывод был логичным, — Ну, а если ты не примкнешь к нам, то… не знаю, по-любому напишешь книгу, но промахнешься в половине событий и идей. Это будет… прискорбно. Дадзай скорее ожидал, что его убьют, если он откажется. Походу судьба ему не хочет дать умереть так быстро, потому что он еще больше заинтересовывается в деле. Очевидно, что он поможет им, написав книгу, ведь это побудит общественность к действиям. Анархия распространится так же быстро, как и религия или какая-нибудь зараза. Осаму не узнает больше, если он не согласится. Гоголь шептал что-то Сигме на ухо, периодически поглядывая на Дадзая. Сигма тоже взглянул на него разочек после слов блондина, затем еще раз на Гоголя. С его уст сорвалось «идиот», а мочки ушей покраснели. Интерес Осаму к этому месту и этим людям подогревался все сильнее. Поддаться искушению стало слишком сладким. — А здесь курить можно? — единственный вопрос, который его волновал больше. Достоевский распахнул глаза чуть шире (это не было таким очевидным, но все же заметным): его удивил вопрос гостя: — Да, конечно. — Тогда я с вами, — Дадзай хлопнул ладонями по коленям, заканчивая разговор. Достоевский вскинул бровь и зачем-то встал с табуретки и пошел куда-то в коридор. Через некоторое время он вернулся с пятьюдесятью долларами. Достоевский вручил сложенную пополам купюру Сигме в руки. — А я говорил, что он не в адеквате, — насмехался он. — Так, деталей плана пока нет, я позже над ними подумаю, у нас достаточно времени- — Сколько? — перебил Достоевского Дадзай. — Три дня, — Гоголь показал число пальцами левой руки, а правой из кармана достал пачку сигарет, — День на отдых, день на бомбу, день на грим. Дадзай понятливо промычал, но ничего не стал добавлять. — За час до встречи кандидатов (о ней сообщил нам информатор) мы должны проникнуть в здание и заложить одну бомбу в главное помещение, — Достоевский потянулся к чужой пачке и тонкими пальцами взял сигарету, — В подвале будет муляж с признанием, чтобы народ понял о чистоте намерений. Далее план уже готов, ближе к делу тебя просветят вот эти, — он указал сигаретой на парочку, — два товарища. Взрыв прогремит в три часа тридцать три минуты, чтобы запоминающееся время было, — Достоевский взял сигарету в зубы и встал из-за стола, — Я пойду, подумаю над планом и вещи распакую. Чашка чая все еще стояла на столе. Часы вновь слышимо застучали по мозгам. Взгляд Дадзая устремился на парочку. Вечер обещает быть интересным. 。。。 Дыхания стало еще больше. Оно было в полтора раза чаще. Тело устало еще сильнее. Но усталость была приятной, это надо признать. Мышцы болели и покалывали, вены пульсировали, все тело пропускало электричество. Было жарко и душно. Хотелось сделать еще один вдох, чтобы заполнить пустые легкие. На языке ощущался солоноватый вкус человеческой кожи. Этот человек казался слаще раньше. Потеря интереса произошла быстрее обычного. Тело покрылось росой. Грудь вздымалась, показывая циркуляцию легких. Ребра терлись о кожу, по которой прошелся холодок, вызывая мурашки. Окно было открыто. Хотелось курить, но вставать так лень. Однако нужда сильнее всего. Руки, скользя по светлой измятой простыне, удерживали торс и голову. Волосы были в полном беспорядке, а бинты чуть покосились (они никогда сильно не страдали, ведь были второй кожей). Поясницу защемило, и боль раздалась по всей спине. Возраст дает о себе знать. Ноги спустились с мягкого матраса на твердый ламинат. Холодок из окна задел ступни. Руки оттолкнулись от матраса и подняли непослушное тело. Шаги были громкими и хлипкими. Пальцы дотянулись до пачки и схватили ее с подоконника. Ноги поплелись на ледяной балкон. Щелчок зажигалки и из сигареты потек дым. Сзади послышался хлопок двери на балкон. Дадзай повернул голову на звук. Гоголь со слегка потрепанной косой зашел на балкон, чтобы присоединиться к процессу выкуривания сигареты. Он протянул руку к пачке и вытащил одну сигарету. В этот момент отчего-то Дадзай почувствовал, что брезгует. Парень был симпатичный. Обычный славянский юноша лет двадцати шести. Светлые беспорядочные волосы, зеленые хитрые глаза, веснушки и горбатый длинный нос. — Было правда прикольно, — Гоголь говорил с акцентом, но не типичным для русского человека, — Но я бы предпочел больше такого не повторять, — в этой ситуации нельзя было не согласиться. Дадзай кивнул, выдохнув струю дыма. Симпатичный акцент красил его речь. «Прикольно» — достаточно верное описание этой… ситуации. Просто «прикольно». В следующий раз Дадзай, пожалуй, откажется от такой затеи. Пепел на сигарете подкручивался вниз, пытаясь упасть на асфальт за пределами балкона. Сигарета догорала до фильтра. Почувствовав жжение подушечками пальцев, Осаму пульнул окурок на улицу. Вздох. Руки оттолкнулись от железки, и тело пошло прочь с балкона. После балкона ламинат казался уже теплее. На стуле валялись родные джинсы. Дадзай взял свои штаны и встряхнул их от пыли и вмятин. Джинсы щелкнули по полу, резко приблизившись от взмаха к ногам. Тонкие светлые пальцы расправили ткань. Нога пролезла в штанину, обволакиваясь джинсой. Пуговица с трудом пролезла в отверстие, оставляя полосу на подушке пальца. Молния быстро прожужжала. Пальцы взялись за толстый кожаный ремень. Его бляха звякнула и один край пролез в металлическое отверстие. Пояс затянулся, не давая джинсам спасть. В заднем кармане завалялся телефон. Босые ноги потопили к двери. На кухне было пусто, что показалось странным, ведь еще комнат в квартире не наблюдалось. Дадзай пожал плечами, не зная ответа на вопрос, возникший в голове. На удивление хотелось есть. Сейчас он бы поел хорошенького краба, но в Вашингтоне они стоили порядком дороже, чем в Японии, за счет более далекого расстояния от моря. Холодильник был таким же пустым, как и сама кухня. Кроме пары яиц и, кажется, многовековой лапши, ничего не было. Яйца на обед были прекрасной идеей и единственным разумным вариантом — умирать от проблем с пищеварительной системой не хотелось: слишком долго и муторно. Дадзай взял два яйца и захлопнул холодильник, который доживал свои последние дни. Рука положила яйца на гарнитур и прокрутила два яйца. Они с горем пополам крутились, покачиваясь, желая покоя. На плите стояла вылизанная до блеска сковородка. К газопроводной трубе была привязана алюминиевая банка с вскрытой крышкой. Осаму протянул руку к банке и достал из нее спичечный коробок. Пальцы вытащили палочку с бордовой головкой и, включив заранее газ, зажгли плиту. Голубое пламя охватило дно сковороды. Дадзай чуть поубавил огонь. Он взял поочередно яйца и разбил каждое о край сковородки. Белок плавно растекся по дну и зашипел. Один из желтков не выдержал и порвался, оставляя яркую слезу на идеальном холсте. Осаму мученически вздохнул, вытащив из кармана пачку сигарет. Он снова закурил, пропитывая все легкие ядерным табаком. Запах и дым въедались в ноздри, поры и одежду. Откуда-то в квартире раздался глухой взрыв, и сковородка дрогнула. Часы, висящие на стене, с грохотом упали на пол и перестали тикать. Дадзай оглянулся, но ничего не изменилось, только стало слишком тихо до писка в ушах. Осаму отошел от плиты и направился на ушедший мигом звук. В коридоре был расстелен мягкий линолеум, он вел к закрытой двери. Дадзай потянулся к ручке, раздумывая о надобности этого действия. Пальцы сами собой соскользнули с металла и, дернув ручку, открыли загадочную, таинственную дверь. Петли жалобно скрипнули, пуская по коже мурашки неприязни. Одинокий лучик солнца падал на линолеум. Пыль плясала на свету. С первого взгляда из-за щели комната казалась пустой, необитаемой, даже мертвой. Дадзай проглотил густую слюну и открыл дверь до конца, открывая вид на домашнюю лабораторию. У стены стояли бочки; окно было зашторено, лишь через щелочку просачивался свет; по центру стоял стол с коробками, пачками, колбами, трубками и газовыми горелками. Недалеко от стола Достоевский подметал порох с пола. На нем висел черный потертый фартук с кожаными бретелями. Он заправил черную, как смоль, прядь за ухо, открывая свое лицо для внешнего мира. Достоевский периферийным зрением заметил чужое присутствие в дверях комнаты. Он поднял черные глаза, которые поблескивали фиолетовым, на Дадзая. Тот заинтересованно смотрел на убирающегося Достоевского, держа дымящуюся сигарету зубами. В голову проникла любопытная мысль, но она оказалась настолько глупая и даже идиотская, что, тряхнув головой, Дадзай выкинул ее мигом за пределы мозга. Достоевский решил все-таки нарушить тишину между ними и заговорил: — Я делал пробу веществ, которые привез Сигма из Лос Анджелеса, — он вернул взгляд к своей работе и продолжил подметать, — Я химик по образованию. Пытаюсь найти более эффективный состав для бомбы. Осаму понятливо кивнул и вытащил сигарету изо рта, выдыхая струю серого дыма. Он подумал о чем-то своем и ехидно ухмыльнулся: — Тебе нужен ученик-лаборант? — сказал он в шутку. — Ты сначала себе помоги, потом можешь приходить. — В смысле? — Достоевский указал пальцем в воздух. Дадзай вскинул бровь, но до носа дошел запах гари и газа, — Твою мать! — он простонал это мучительно. Теперь на поесть оставалось вообще ничего. Хотел бы он повеситься, как мышь в холодильнике этих террористов, но ему этого сделать не дадут. Как бы прискорбно это не звучало. Act 2. Вера в Христа Час. Целый час Дадзай отдирал сгоревшую напрочь яичницу со дна сковородки. И целый час Достоевский наблюдал за этим, попивая чай с пятью кубиками сахара. Либо он чертова машина, которая питается особым русским бензином с названием «чай», либо он солнцеед и питается святым духом. Дадзай не мог не есть ничего. Что-то надо съесть за день, хотя бы печеньку. Достоевский долго не хотел принимать результат стараний японца, говоря, что он сам эту сковородку до блеска вымывал не для чьих-то сгоревших яичниц. Но когда Дост понял, что большего от Осаму он не дождется, он сжалился над бедным существом и махнул рукой, говоря идти за собой. Дадзай на радостях от полученного чувства свободы кинул сковороду в раковину и побежал за химиком. Босые ноги топали по кривому линолеуму. Дверь вновь скрипнула, и Достоевский буркнул себе под нос что-то про надобность смазать эти «идиотские петли» наконец. Он подошел к пыльному шкафу, открыл его дверцу и, порыскав в нем некоторое время, достал из его недр еще один такой же фартук. Дадзай взял аккуратно сложенную вещь в руку. Рассмотрев и прощупав ее детальнее, он расправил ее и перекинул копаный ремешок через голову. Достоевский подошел сзади и затянул Осаму пояс. Тот сдавленно прохрипел от резкости движения и внезапной нехватки дыхания. Как только руки отпустили его, Дадзай сделал глубокий вдох, пополняя запас кислорода в легких. Химия требует жертв и самоотдачи, вот почему Осаму прогуливал ее в школе. Он пошел хвостиком за Достоевским к столу. На столе не было ни одной пары перчаток, что выходило очень странным, ведь Дост выглядит достаточно чистолюбивым. — А перчатки? — все-таки поинтересовался Дадзай. — Без них удобнее, — пояснил Достоевский, смахнув пыль со свободной поверхности стола, — Лучше чувствуется масса и вес продукта, — ответом послужило понятливое мычание, — Так, в первую очередь нам надо разобраться с материалами, — он достал из-под стола коробку мыла, — Будем делать нитроглицерин. — Из мыла? — удивился Осаму. — На самом деле, было бы в разы проще закупиться глицерином и этерифицировать его смесью концентрированной азотной и серной кислот, — слишком много умных и непонятных слов, — Но все должно иметь художественную выгоду, ведь тогда будет проще описывать процесс и читать написанное, — Будем плавить мыло, — Дадзай взял откуда-то газовую горелку и поставил перед ними, — В мыле есть нужные жиры, в которых содержится глицерин. А из глицерина мы сделаем нитроглицерин, добавив как раз азотную и серную кислоты, — Достоевский взял металлическую лапку и нацепил ее на стаканчик. Он попросил нарезать мыло и закинуть пару кусочков в стаканчик. Когда это было сделано, Дост врубил горелку и начал водись стаканом над пламенем. Мыло плавилось с невероятной скоростью, что, казалось, это не мыло вовсе, а снег на ладони. Осаму потихоньку закидывал кусочки мыла в стаканчик один за другим, внимательно следя за процессом, — Возьми, пожалуйста, щелочь, — Дадзай вопросительно посмотрел на химика, — на бутылке так и написано «натрий о аш», — Осаму отошел от стола и залез в шкаф. На полках стояло множество бутылок и баночек. Глазами он нашел бутыль с прозрачной жидкостью и этикеткой «натрий о аш». Стекло стукнулось о стол, устойчиво вставая, — Возьми этикеткой к ладони бутылку и понемногу наливай в этот стакан, — Дадзай не позволял себе ослушаться. Достоевский перелил смесь в колбу. Из воздуха он достал маленькую пробочку и заткнул ей проход в колбу. Горелка отключилась и перестала покалывать в воздухе. Осаму потянулся было к карману и сигаретам, но Достоевский его сразу же одернул, предупреждая, что убьет его, если глицерин не остынет. Дадзай мученически вздохнул, возвращая пачку обратно в карман. Тем временем Дост потянулся к ящику, из которого тут же достал упаковку соды. По столу проехались две бутылки с этикетками. Достоевский схватил Осаму за запястье и притянул к столу. Он высыпал белый порошок на чужую руку и вылил следом содержимое одной из бутылок. Все начало шипеть. Кожа стала гореть из-за разъедания сильной реакцией. Это было адски больно, хотя это выражение не описывает весь спектр ощущений в тот момент. От этого не хотелось умереть. Дадзай попытался вырвать руку, но Достоевский держал ее крепко. Осаму закричал от невыносимой боли. — Это химический ожог, и он причиняет невероятную боль, — на его лице в очках не было эмоций. — Спасибо, зачем? — Дадзай шипел от боли и жжения на руке. Он видел, как под белым порошком образуется кривой, бурлящий волдырь. Это было ужасно. — Прочувствуй это. Это твоя боль. Прими ее. — Я не хочу! — он закричал еще громче, — Отпусти мою руку. — Тебе надо ее принять, тогда ты и поймешь все, — его глаза отсвечивали ярким фиолетовым, они казались дьявольскими. Дадзай зажмурился, не желая видеть, что происходит с его рукой. Он и чувствовать этого не желал, но это менее вероятно, — Глаза открой, — кроме паники в янтарной радужке появились первые зарождения слез. На руку обрушился поток прохладной воды, которая вычищала весь белый порошок. Осаму открыл рот, чтобы взять побольше воздуха. Вдох оказался слишком громким. — С-с как же, блять, — Дадзай начал массировать свое запястье, — Ты зачем это- — Зачем ты вскрываешься, если ты боишься боли? — нагло перебил его Достоевский. Он сидел, упершись щекой в ладонь, и жалостливо смотрел на Осаму, — Мне не надо, чтобы ты помер до плана или во время него. Так ты нам проблем создашь больше, — Достоевского не интересовал Дадзай, его интересовало его существование и дееспособность, — Делай, что хочешь, но помрешь ты только после того, как напишешь книжку, необходимую нам обоим, — он поднял чужую руку и начал рассматривать химический ожог, — Найди смысл. Смысл в свободе и равенстве всех. Смысл не в роли в обществе, а в личности каждого человека. Так и задумывал Бог. Все равны перед его законом, — в голове Дадзая это звучало бредово. Во-первых, Бога нет. Во-вторых, этот сказ — сплошная утопия, — Власть мешает становлению личности. Когда нет власти, нет неполноценных людей. Каждый человек индивидуален и полноценен. Дадзай не был полноценным и никогда не будет. Он живет в удовольствие, но себя он не нашел. Вряд ли взрыв в Капитолии поможет ему найти себя. Хотя… может, в этом есть доля здравого смысла. — Продолжим тестирование, — прервал мысли Осаму Дост. — Это только тестирование? — возмутился Дадзай. — А ты думал, бомба будет размером со стакан? — Ну, они не особо большие в фильмах- — А ты Капитолий видел? — Достоевский, взбесившись, повысил голос и на автомате насыпал в пробирку пороха. Его рука взяла бутылку с соляной кислотой и добавила в колбу с глицерином. Содержимое колбы вылилось в пробирку с порохом, — И как можно ориентироваться на фильмы, в которых дохера? — *БАМ!* Раздался взрыв под носом. Двое закашлялись от черной пыли, которая разлетелась с невероятной скоростью по всему помещению. Дадзай пытался развеять бурю пыли ладонью. Достоевский нахмурил брови, сморщил нос и приоткрыл рот, собираясь чихнуть. — Кха, ты не договорил, — Осаму пытался проморгаться от пыли вокруг, — На фильмы, в которых дохера чего? Достоевский не мог откашляться даже после чиха, который только взбунтовал поток пыли. Он вцепился пальцами одной руки в плечо Дадзая, а другой пытался достучаться до свободного места в легких. Достоевский задыхался. Осаму не знал, что делать, когда химик задыхается от химических веществ. Импровизация пошла в ход. В руках не было особой силы, но он все же замахнулся и отправил в полет к чужой щеке свой кулак. Лицо Доста отлетело от костяшек. Он перестал дышать и просто вылупил свои не такие уж и темные глаза. Химик осторожно вдохнул носом и выдохнул ртом, проверяя наличие свободного прохода в трахее. Дадзай смахнул с уставшего плеча тощую руку. Как только пыль опустилась, в дверном проеме стала заметна пара человек. Сигма с Гоголем стоя пили чай из разных кружек, наблюдая за процессом создания оружия массового убийства. 。。。 Достоевский возился с отверткой и таймером на готовой бомбе. Рядом с ней лежал включенный смартфон, из которого нередко доносился уставший голос, говорящий на британском английском. Химик хмурился и кривился, пока был в процессе установки таймера. — Подумай, я айти-специалист, отучившийся в университете Роберта Гордона, мне обязательно знать физику, в особенности, электронику, — устало пояснил голос из телефона. — Всегда ненавидел физику. Во всех ее проявлениях, — пробурчал Достоевский. — Я тоже не сильно фанатею от нее, поспать я люблю больше, поэтому- — Нет, ты мне объяснишь до конца, как ставить этот ебучий таймер, а потом можешь идти спать. Голос из телефона мученически вздохнул и принялся дальше объяснять на пальцах. Дадзай стоял у окна и курил долгожданную сигарету. Дым лился в щель и ноздри. Табак успокаивал и расслаблял. На самом деле, такое времяпровождение было интересным. Ребята заинтересованы тем, чтобы изменить мир. Работать в таком коллективе намного приятнее, чем в обществе орущего издателя. Есть цель, к которой они хотят идти. Это прекрасно, ведь у Дадзая таковой не найдется. Act 3. Исполнение его заповедей Умиротворенная мелодия разливалась по всему помещению. Народу было немного, но пустырем этот торговый центр назвать было нельзя. Везде одежда: на вешалках, на полках, на манекенах и витринах. Вокруг только одежда. Сегодня был тот день, когда надо закупаться маскировкой. Все четверо ходили по громадному торговому центру в поиске нужных образов. Все должно подходить к плану. Сигма с Гоголем с пристрастием подходили к этой затее. Они были актерами по образованию и успели поработать в театре не один год. Для них идеально подобранный образ — залог успеха всего дела. Они тщательно исследовали отдел за отделом, подбирая мужскую и женскую одежду. Дадзай и Дост просто следовали за ними и оценивали все, что было на парочке. — Как думаешь, — начал Сигма, взяв белье, — вот эти трусы-зефирки нормально будут смотреться на мне? Гоголь потер подбородок, задумавшись: — Мне кажется, что под образ сильной, упрямой и стервозной женщины скорее подойдут стринги. Но разве есть мужские? — Есть, — Сигма повесил труселя обратно на металлическую балку, — Но это скорее мешочек для члена. Выглядит это все просто отвратно, — он скривился, будто вспомнив какой-то эпизод из прошлого. — Поверю тебе на слово, — Гоголь взял трусы, которые Сигма только что повесил. Найдя во взгляде оппонента вопрос, русский пояснил, — Если не пригодится в плане, то может пригодиться- — Я понял, можешь не продолжать, — отмахнулся Сигма и пошел дальше, к следующему отделу. Гоголь на него взглянул с ухмылкой, но ничего не сказал, лишь прибавил в темпе. Дадзай отвел взгляд с парочки и направил его на уставшего от этого мероприятия Достоевского. Осаму нашел в такой реакции что-то похоже на него самого. Когда они закончили с магазином одежды (через час), они направились в магазин, где все было для актеров: грим, рабочая форма и тому подобное. На самом деле тут не было чего-то интересного и сверхъестественного. Дост снял с вешалки костюм электрика и протянул Дадзаю. Осаму вскинул бровь, не понимая намека. Достоевский приказал ему примерить ради плана. Дадзай вышел из примерочной, пафосно раздвинув штору. — Еще надо в хозяйственный зайти. Купим тебе ящик с инструментами, — поразмыслил вслух Дост, щупая пальцами ткань. Одежда не облегала тело Дадзая, а висела на угловатых плечах и резинке пояса на бедрах. Было достаточно комфортно, за исключением щекочущей ткани из-за чужих прикосновений. — Я могу снять? Достоевский кивнул и направился к выходу из магазина. Переодевшись обратно, Осаму пошел к кассе, где встретил Сигму с Гоголем с корзиной грима и косметики. Дадзай пригляделся к ним повнимательнее. Сигма казался выше, чем его русская пассия, но только за счет каблуков в сантиметров десять высотой. Они казались сочетаемым, которое вообще не сочетается. Сигма был более серьезным и пафосным, нежели веселый, вечно смеющийся Гоголь. Но роль у них была дополнить друг друга, а не быть похожими и сочетающимися. Гоголь шутил, Сигма его журил, а потом тоже чуть посмеивался. Идеальное комбо. Кредитная карта, плача, отдала деньги магазину. Дадзай мученически вздохнул, увидев цену, которую этот костюм совершенно не стоил. Стало грустно и печально. Обычное лицо Осаму с ухмылкой, превратилось в скорбящую морду лица нытика. Выйдя из магазина, он начал размышлять над бренностью бытия и надобностью его существования. 。。。 Четверо сидели на кухне на тощих, потрепанных табуретках. Все внимательно смотрели на экран ноутбука. В нем было уставшее, изящное лицо. Светлые волосы были заправлены за острые уши. Синяки под глазами были прекрасно видны, ведь они были важной частью лица человека. Нос правильный и длинный. Радужка была перекрыта темно-красными линзами, они были не только декором, но и служили орудием для улучшения зрения. Мужчина в экране пытался донести до четверых человек мысль о действиях, которые он сможет сделать. — Вам надо просто подключить флэшку в usb-разъем любого работника. Так я смогу подключиться к системе и взломать пожарную тревогу, чтобы она включилась просто так, — он стукнул ручкой по столу, — Ну, если вы хотите, чтобы план оказался более продуктивным и действенным, можете попробовать (я ни в коем случае не настаиваю, только рад буду вашему отказу) подключить другую флэшку к ноутбуку Господина Президента. Там может что-то найтись. — Ага, — Достоевский поставил чашку чая на стол, — Стокер, где можно оставить бомбу? В проводах или где? — Хоть в сумку положи, она по любому хорошенько так подорвет главную часть здания, — общо ответил на вопрос Стокер, — На самом деле, как удобнее будет. — Понятно. Все принялись пить ужасно сладкий чай, стуча чашками по блюдцам. Предвкушение было ярким. Чувство чего-то интересного и нескучного впереди подогревало мотивацию сделать все хорошо. Они закончат и Дадзай напишет книгу. Не зря же он поехал в Америку. Вот оно где, это вдохновение. Это последний спокойный вечер перед самым неспокойным днем. Act 4. Судный день Чайник вновь завыл. Уже который раз за эти несколько дней. На столе лежал ватман со схемой планировки здания. Чашка стукнув поставилась на загнувшийся уголок бумаги. Достоевский решил не садиться и встал между Сигмой и Гоголем, упираясь ладонями в стол. Трое внимательно высматривали схему, в попытке понять хоть что-то. — Завтра все начнется, — начал-таки Дост, он хлебнул чая напоследок перед рассказом, — У нас есть план, продуманный до последней пылинки. Пойти не так просто не может. Начинаем с- Гул толпы раздавался по всему зданию, отталкиваясь от стен. Очередей почти не было, но по всему помещению бродили люди. За ноутбуками работали милые девушки, обслуживающие приходящих. Дадзай в синем комбинезоне шел напрямую к турникетам, чтобы пройти внутрь. Он переглянулся с мужчиной с белыми как день волосами и его девушкой, жгучей брюнеткой на острых, как ножи, шпильках. Сигма в образе светской дамы кивнул Осаму, качнув длинными массивными серьгами. — Здравствуйте, — девушка на за стойкой мягко улыбнулась, — вы говорите по-английски? Глаз раздражительно дернулся. Нет, блять, не говорит он. — Конечно, — Дадзай слащаво улыбнулся, пытаясь подавить проклятия, вырывающиеся наружу, — Я проверить вашу систему пожарной безопасности. Лицо девушки чуть вытянулось, глаза расширились, а губы сделались бантиком. — Проходите, — она нажала на какую-то кнопку и турникет загорелся зеленым. Осаму поправил козырек кепки и прошел внутрь. Он кивнул стоящим поодаль актерам. Они тоже двинулись с места по прямой к девушке, что открывала турникет. -Внедрения сил в Капитолий. [— Начинаем часа за полтора перед взрывом, — Достоевский приступил к самому плану, — Мило улыбаемся, как типичные американцы. Не должно возникнуть никаких подозрений. Все дружелюбные и общительные.] [— Это понятно, — Дадзай фыркнул, — Ближе к сути.] [— Дальше ты поднимаешься наверх, а Сигма с Гоголем-] -Взламывают пожарную сигнализацию. Каблуки цокали по кафелю. Черный хвост переливался на свету, прыгая от резвых движений. Сигма стремительно направился к секретарше. Стук каблуков прекратился. Сигма хлопнул ладонью по стойке. Его лицо и красная помада выражали намерение конфликтовать. — Впустите меня! — Сигма восклицал с нахмуренными бровями, — Мне надо поговорить с Господином Президентом! — Извините, но я не могу, — в глазах бедной девушки было недоумение и неловкость. С таким она сталкивается впервые. — Я гражданин Соединённых Штатов Америки! и я не могу обратиться к президенту?! У меня на районе нигде не работает свет и газ не проводится- — Вы не пробовали пожаловаться в администрацию? — — А на бумагах-то у нас все есть! — Сигма долбанул кулаком по столу еще убедительнее, — У нас в стране демократия или бюрократия?! Почему всегда важны бумаги, а глас народа — нет?! — он сделал вид разъяренной женщины и приблизился к секретарше, пытаясь наорать ей на все лицо. Девушка не знала, куда себя деть. [— А если не будет очевидного момента, чтобы незаметно вставить флэшку? — поинтересовался Гоголь.] [— Раскачайте ее на эмоциональных качелях, — Достоевский пожал плечами, — Дайте ей найти спасение в добром супруге, который ее отвлечет, — сказал он и воткнул вилку в чизкейк, купленный для празднования.] Наступил момент Гоголя: — Дорогая, — он приобнял Сигму за плечи, — Давай, мы не будем здесь устраивать переполох. Она же ни в чем не виновата, — его легкая улыбка заставила секретаршу успокоиться. Но Сигма был неугомонен. — Да как же она не виновата?! — разъярился еще больше он, — Какого хрена она меня не впускает, чтобы обратиться к нужным органам! Да я- да я! жалобу на нее подам! Лицо девушки помрачнело, глаза стали влажными, а носик покраснел. Гоголь, заметив это, подбежал к секретарше со спины и прильнул к ее плечам, успокаивая ее. Она разрыдалась, а Гоголь похлопывая ее по спинке и говорил утешающие слова. Сигма сразу же, начав возмущенно бурчать на своего «мужа», воткнул флэшку в разъем в ноутбуке девушки. За своими слезами девушка не слышала ничего, кроме своего рыдания. На экране появилось окно, и Сигма сразу же скрыл его. Вот, начинается. Сигма скорчил жалостливую морду лица и подошел к девушке с другой строны: — Что вы, не огорчайтесь так, — он погладил ее по макушке, — Мы сейчас уйдем и больше вас не побеспокоим. Стук каблуков постепенно удалился из здания. Крутящиеся двери выпустили парочку. Оба стремглав потопили в сторону ближайшего торгового центра. Они зашли в туалет и разбрелись по разным кабинкам. Послышался шорох снимающейся одежды. Через некоторое время Гоголь, выйдя из кабинки уже переодетым в обычную одежду, увидел Сигму, стоящего у умывальников и зеркал. Русский приблизился и, опустив подбородок на чужое плечо, посмотрел в отражение партнера. На его губах еще осталась ярко-красная помада, а в ушах все еще висели серьги. Гоголь заправил сиреневую прядь за чужое ухо своими тонкими длинными пальцами. Сигма взглянул на него серыми, как брильянт, глазами сначала через отражение в зеркале, а затем повернулся и заглянул в разные глаза. Он схватил чужое лицо ладонями и мазнул ярко-красными губами по светлым чужим устам, отпечатывая содержимое. Он вздохнул, опаляя потоком воздуха чужое лицо и смазанные губы. Гоголь ярко улыбнулся и потискал Сигму за щеки, чуть смазывая яркую помаду. Прохожие глядели на них, как на идиотов. [Достоевский отпил сладкий чай и поставил чашку, стукая ее о блюдце. Сигма понятливо кивнул, прокрутив свою чашку на уже пустом блюдце. Дост посмотрел на японца и продолжил свою речь: — Тем временем, Дадзай уже доберется до общего зала. Ему надо заложить бомбу и отключить пожарную сигнализацию в зале, — Достоевский прикрыл глаза, — бомбу можно, как раз, там и устаноть.] -Устранение пожарной сигнализации и установка Аве Марии. Чемоданчик звякнул инструментами. Азиат вошел в зал с сидящей за одним местом важной шишкой. Мужчина листал газету, но отвлекся на электрика. Он улыбнулся японцу: — 你好, — говорил он мягко и непринужденно. Дадзай сдержал порыв взорвать бомбу сейчас. Как можно считать всех азиатов китайцами? Ужасно. — Здравствуйте, — Осаму поприветствовал его на английском, — Я проверю пожарную сигнализацию и уйду, если ничего не найдется. — О, английский, — американец удивился, говоря себе под нос. Он посмотрел на азиата и указал ему на местоположение нужной вещи. Дадзай незаметно фыркнул и направился к блоку. Открыв металлическую дверь, он разочарованно цокнул языком о небо и проговорил: — Ц-ц-ц, полетел датчик, — он отрицательно покачал головой «сетуя», — придется чинить. Осаму взял ножницы и обрезал несколько проводов завязывая что-то в узел. Он с час копался, общаясь с важной шишкой. Однако эта важная шишка не сводила с него глаз, смотря, как на зверушку в зоопарке. Бомбу установить здесь не получится. [— Там же могут быть люди, зал же обитаем. Вряд ли получится прям там поставить бомбу, — возразил Дадзай, выдохнув серый едкий табачный дым.] [— Кабинет президента, где он может периодически находиться, ниже этажом, — Достоевский взглянул на потолок, с которого начинала сыпаться штукатурка, — Можно и туда наведаться с проверкой.] Осаму движением локтя в бок закатал рукав и посмотрел на часы. Три ноль три. Оставалось только полчаса. Дадзай постучался в кабинет и открыл дверь. По центру располагался светлый стол с президентом, сидящим за ним. За его спиной была нужная ему металлическая дверь. — Проверка работы пожарной сигнализации. Президент молча кивнул. Дадзай прошел, куда ему нужно было и открыл дверцу. Он, уже со знанием дела, обрезал нужные провода и из недр чемоданчика достал трубчатую бомбу. Осаму нажатием кнопки активировал ее и, посмотрев на время, поставил таймер на одиннадцать минут. Он посмотрел на лысоватый затылок президента. Нужно вставить флэшку и забрать ноутбук, вся информация не скачается на другое устройство за одиннадцать минут. Дадзай выдохнул и, замахнувшись рукой, ударил ребром ладони по шее президента, вырубая его. Он закрыл дверцу и, с улыбкой кивнув, покинул кабинет. Дадзай набрал Стокера. — Я стащил ноут. В трубке послышался всплеск и кашель: — Ты сделал что?! — хриплым голосом отозвался ирландец. Осаму спустился на первый этаж, который уже давно мигал красным цветом. Походу уже почти всех эвакуировали. Это хорошо, ведь- [— Гражданские не должны погибнуть, — отрезал Дост, — Поэтому эвакуация — важная часть плана, которую надо учитывать.] Дадзай на выходе посмотрел на часы: три часа тридцать две минуты. Он не успевает отойти на безопасное расстояние от здания. Может, он тоже умрет? — [— И последняя часть, самая важная, — это-] -Взрыв. Слишком громкий звук, а дальше тишина. Такая тишь предвещала шок и множество смертей. Гул в ушах стал ужасно невыносимым. Дадзай пытался отдышаться, но вдохнуть больше, чем он может, не получалось. Стало больно. Ужасно больно. Походу он сломал ребро. Хмуря со всех сил прови, Осаму разлепил веки, смотря на яркий свет, бьющий по глазам и голове. Руки сдавливали череп. Дым и огонь заполнили рухнувшее здание. Гарь проникла в нос и рот, заполонив и так больные легкие. Дадзай поднялся. Земля кружилась под скашивающимися ногами. Он вытянул из кармана пачку сигарет. Осаму не мог вдохнуть полностью. Но мог почувствовать вкус, который всегда расслабляет. Неподалеку орала сирена. Надо убираться отсюда. И все закончится… Fine Ровные серые стены. Белый длинный стол по центру комнаты. Лампа прямо над головой. И незнакомый усатый усталый американец в полицейской форме. Достоевский вздохнул, изменив положение, в котором он сидит уже где-то часа полтора. Он вытащил из-под стола руки в охлаждающих запястье наручниках. Дост облокотился об искусственную поверхность, лишь имитирующую дерево. — Имя, — начал полицейский. — Я вам и в записке отмечал, и вы меня уже раза три спросить успели- — Отвечай! — мужчина стукнул кулаком по столу. Достоевский вздохнул и закатил глаза. Какие же американцы все-таки тупые. — Федор, — пауза, — Достоевский, — пауза, — По буквам это- — Я видел, — огрызнулся полицейский. — Тогда почему бы не спрашивать меня одно и то же по несколько раз, я не кукла с кнопкой, чтобы мне это не надоело? Полицейский удивился яркому отсутствию инстинкта самосохранения у русского. Через еще полтора часа сидений в допросной коп сделал вывод: — То есть вы утверждаете, что в одиночку взорвали Капитолий? — Да. 。。。 Он сидел в ярко-рыжей тюремной робе около двух недель. У него со дня на день будет смертная казнь. Он был к ней готов. Даже лучше, чем кто-либо. Он не умрет, пока его идеи будут в народе. Свобода. Федор не жаждал смерти. Он не был декадентом. Это все было ему безразлично. Завтра или послезавтра он умрет и народ вместе с обнародованными ужасными делами президента и конгресса поймет зачем. Это будет вирус, который породил он. Нет, он лишь передаст его в люди. А создатель этого — сам Бог. Поток мыслей прервал наблюдатель, зашедший в камеру. Он позвал Достоевского с собой на встречу с кем-то пришедшим. Но Федор знал, кто это. Он знал, что сейчас будет. Он был умнее всех и знал уже все, что будет в ближайшие несколько лет, а то и десятилетий. Дверь громко захлопнулась, оставляя после себя лишь эхо и тишину. Дост уселся на стуле перед прозрачной пластмассой. Его глаза чуть расширились. Перед ним сидела высокая девушка с прямой осанкой. Черные волосы были завязаны в расслабленную косу, которая перетекала на плечо. Длинные накрашенные ресницы и темные тени, чуть деформирующие настоящую форму глаз. Глаза серые, почти прозрачные, как брильянты на свете солнца. Губы бордовые, как спелая вишня. Черное, похоронное платье. Девушка сняла трубку и дрожащими губами проговорила: — Привет, — ее глаза хотели наполниться влагой, но не сделали этого, — Как ты здесь? Достоевский не поменялся в лице. Его в принципе было трудно вывести на какие-либо эмоции. — Неплохо, — ответил на бессмысленный вопрос Федор, — Меня не бьют и в жопу не ебут. А ты как? Девушка грустно улыбнулась: — Мы с Ником улетаем сегодня вечером, — она замолчала, — Он передавал тебе последний привет. Он сейчас очень расстроен. Ему не очень хорошо из-за случившегося… — Передавай ему тоже от меня… Он был мне самым лучшим другом все те двадцать лет, что мы знакомы. — Я передам, — ее речь была тяжеловесна. Каждое слово восседало на плечо и спину, пытаясь сломать своей избыточной массой. — Куда улетаете? — поинтересовался Достоевский. Брюнетка нахмурилась, задумавшись над ответом: — Сначала мы думали на родину Ника. В Россию, — это значило, что выход недалеко отсюда и можно успеть сделать самый последний шаг, — Но потом я подумала, что будет лучше увезти его туда, где солнце ярче. Может, так ему полегчает? — отсюда сразу налево до… какой двери? — Так куда? — На Окинаву. Это остров в Японии, — до самой последней, значит, — Тэдди. — М? — откликнулся Федор. — Он тебя любит… как семью. И мне ты стал за время знакомства семьей, — мелкая хрустальная слезинка упала на щеку и разбилась о колени, протекая через подбородок, — Пока… — Пора, — Достоевский кивнул и повесил трубку, показывая, что разговор окончен. Девушка встала со стула и направилась к выходу. Она в слезах выбежала из тюрьмы и направилась к ближайшему такси в аэропорт. Выйдя перед зданием аэропорта из такси, девушка поняла, что за ней следят полицейские из участка. Она ускорила шаг. У стойки регистрации ее поджидал мужчина с белыми волосами и длинной косой. Он крепко обнял ее и получил из билеты в самолет. Они поднялись на этаж выше и добрались до зоны ожидания. Девушка извинилась и направилась в туалет. Шаги за ней были все громче и очевиднее. Она юркнула за дверь и зашла в пятую кабинку. Выдох. Резкий и облегченный. Задница шлепнулась на крышку унитаза. Рука потянулась к волосам и стянула парик с шапочкой, показывая двуцветные волосы. Вдох-выдох. Сигма понял, что это конец. Скоро все будет спокойно. Он открыл крышку бака и достал оттуда сумку. Молния визгнула. Руки достали широкие джинсы в пол, которые будут висеть на бедрах, оголяя живот; полосатый топ на тонких лямках и красное пальто от какого-то умершего русского дизайнера. Он достал косметичку из сумки и вышел из кабинки. Сигма посмотрел в свое отражение. Тушь потекла от слез, а помада перестала быть такой яркой. Он промокнул ватный диск и смыл весь макияж с лица. Красная помада прошлась по лепесткам губ. Сигма чуть растрепал челку, чтобы перенести акцент на губы и его не заметит коп. Он кинул сумку на пол, чтобы никто до поры до времени не замечал ее. Вдох-выдох. Он собрался с духом и расслабленно вышел из туалета. Он пошел дальше, на посадку. И за ним не шел этот коп. Как же хорошо. 。。。 — Пройдите, пожалуйста, обратно в камеру, — попросил надзиратель приказным тоном. Достоевский ухмыльнулся. Он встал со стула и повернулся к мужчине. Федор резко ударил его коленом в живот и приложил головой о бедро. Он бежал бежал изо всех сил к той самой двери. Дост дернул за ручку и, заблокировав ящиком вход, побежал на середину платформы. Там стояла банка с ярко-красной краской и кистью. Достоевский схватился за кисть и принялся писать. Мазок. Один, затем другой. Издалека приближался шум вертолета. Надо поспешить. Иначе… это будет концом. Последний штрих и- — Поднять оружие! — голос из рации оказался совсем рядом, — Стрелять по команде «огонь»! Три, два, — Достоевский повернулся и, кинув кисть, расправил руки, — один! Огонь! Выстрелы. Пули сделали из его тела дырявый сыр. Ноги не держали. Руки тоже плохо поддавались усилию мышщ. Было больно. И неприятно. Кровь лилась из всех щелей, пачкая красным рыжую робу. Это было ужасно. Но это было ради Бога. Он умер как Иисус. Но вряд ли Иисус убивал людей для просвещения. А Федор точно попадет в рай и станет святым? Мышцы лица отказывались работать. В глазах темнело. Голова болела и кружилась. Солнце жарило раны. Кровь запекалась. Веки перестали поддаваться усилиям воли и закрылись. Дыхание было рваным. Он успел. Но он точно сделал все правильно? Он точно исполнял волю Божью? Хах, похоже, он совершил ошибку. Не надо было тогда поступать на химика. Надо было просвещать людей через слово. Так оно намного приятнее, чем лежать на обшарпанной площадке тюрьмы с вонью краски и крови и ужасной головной болью. Ну… в следующий раз, если таковой будет, все получится. 。。。 Солнце заходило за горизонт, оставляя после себя только розовое небо и приятную прохладу. Два шезлонга вместе стояли под зонтом, смотря в сторону моря. На столике под зонтом стоял бокал с мохито и льдом. Двое мужчин сидели на шезлонгах и смотрели вдаль, надеясь отыскать в ней что-то знакомое и родное. Один из них, с косой на плече, встал с шезлонга и схватил за руку второго, длинноволосого. Они побежали к морю, зарываясь друг к другу в волосы и прижимаясь лбами в соленой воде. 。。。 Ноги проваливались в песок. Он грел ноги. Солнце уже не светило в глаза. На пляже почти никого не было, только несколько туристов собирали свои вещи и потихоньку уходили отсюда. Песок приятно шуршал. Тонкие пальцы сняли солнечные очки. Другая рука взъерошила каштановые волосы, вьющиеся от природы. Где-то там, вдали, произошло что-то ужасное. Новости светились фотографиями убитого, как Иисуса, террориста и ужасной информацией о президенте США. Все реагировали по-разному. Но почти каждый считает своим долгом сказать, что убивать людей нельзя, насколько бы плохими они не были. Ноги шли по песку. В руке почувствовалась легкость. Осаму посмотрел вниз: в песке беззаботно плавали солнечные темные очки. Дадзай вздохнул и посмотрел на горизонт, в котором тонули последние лучи солнца. Волны колыхались, становясь пеной у берега. Последний солнечный свет протянулся по воде дорогой, связывающей прошлое и настоящее. Последний путь заканчивался редким бликом по воде. Вот так и закончились солнце. Осаму снова посмотрел на песок, но очков там уже не было. Он посмотрел перед собой. Прямо перед ним стоял парень лет двадцати семи ростом метр шестьдесят и протягивал ему солнечные очки. Он выглядел сильным и пафосным. А еще европейским. Голубые глаза и огненно-рыжие волосы. И веснушки на лице и плечах, оголенных майкой-алкоголичкой. — Ты чего стоишь, как истукан? — возмутился парень, — Очки твои? — Д-да, — Дадзай немного не ожидал от милого, маленького паренька такой прямоты, — Спасибо. — Спасибо в карман не положишь, — рыжик цокнул и закатил голубые глаза. Эта напыщенность начала раздражать Дадзая. — Ну, роста я тебе прибавить не смогу, извини, — он, как всегда, ехидно улыбнулся. — Че вякнул?! — гаркнул рыжик, но потом понял, что говорит с незнакомцем, и это как-то невежливо,- Тебя как зовут? — Дадзай Осаму, — ухмылка съедала его лицо. Не зря он не вскрылся в Америке. Но это уже совсем другая история… Конец.