За руку с закатом

      Он снова был там.       Вот и подошел к концу третий классный суд, раскрывший настоящую личность Микан. Они снова потеряли еще одну подругу, которую, как оказалось, не знали совсем. Сколько еще друзей останется жить лишь в памяти знакомых? Сколько еще друзей встанут на путь отчаяния и решатся на предательство одноклассников, предательство себя? Отчаяние зарождается уже тогда, когда в чьей-то голове возникает одно единственное слово – «убить». Так смогут ли простые, хоть и абсолютные, школьники противостоять такому всепоглощающему отчаянию? Хаджиме решительно выкинул лишние мысли из головы, ибо еще один день, мучительно бесконечный и беспощадно страшный, сгорал за бескрайними водами океана. Солнце покорно преклоняло лучистую голову пред господством подступающей ночи, и пол неба покрыл оранжево-красный догорающий закат. Уставшие ребята разбредались по своим домикам на первом острове, а головы их были абсолютно пусты. Мозг отказывался переваривать такое обилие ужасной информации. Последней каплей стало появление Некомару в новом обличии. Хината яростно тряхнул головой, поймав себя на нескончаемых мыслях о всяком, которые не приносили совершенно никого толка, так как предатель все еще грелся у школьников на груди. Хаджиме пообещал себе подумать обо всем и по возможности обсудить с кем-нибудь все завтра. Завтра. Если оно, конечно, наступит. А сейчас ему пора было отдохнуть, но он снова отвлекся на что-то незначительное. А было ли оно таковым?       Он снова был там.       После каждого суда на пляже первого острова всегда находился Нагито. Что он там делал и почему, Хината не знал, но разве сейчас ему не выпала лучшая возможность узнать и, быть может, отвлечься наконец от гнетущих мыслей?       Хаджиме неторопливо преодолевает расстояние между ним и Комаэдой, мысленно предавшись молитве, что тот не начнет нести всякую ересь о надежде. Нагито же сейчас выглядел таким беспечным, словно не видел всего некоторое время назад, как жестоко казнили его одноклассницу. Он бесцельно расхаживал недалеко от берега, рассекая ногами с задранными кверху штанинами прозрачную воду, что отражала розовые лучи заходящего солнца. Кофта Комаэды лежала на отдыхающем от очередного палящего дня песке, там же, где он оставил и обувь. Хаджиме остановился рядом с покинутыми вещами друга, молча наблюдая за ним. Как ни странно, это успокаивало его. Отдаленно маячащий в воде будто ребенок, Нагито совершенно не выглядел сумасшедшим фанатиком надежды, который собирался всех убить. Он был обычным человеком, что тоже оказался далеко не в самой лучшей ситуации. Порой Комаэда задирал голову к последним лучам слепящего светила и стоял так, просто любуясь закатом; а иногда он безмятежно брел в какую-то сторону, низко преклонив голову и просто глядя на воду. Хаджиме было так спокойно и хорошо. Кажется, с того самого момента как он впервые оказался здесь, он не чувствовал такого прекрасного ощущения, как сейчас, просто глядя на далекого Комаэду. Однако не прошло и пяти минут, когда Нагито резко обернулся, словно почувствовав на себе пристальный взгляд Хинаты. — А, Хаджиме... — он улыбнулся. По обычному, без тени какой-либо загадки. Просто улыбнулся. И эта улыбка уже стала маленькой победой Хаджиме.       Нагито заторможенными от воды шагами продвигается к нему, наконец полностью покидая воду. Отряхивая ноги от излишней воды, он спускает штанины и, поежившись от внезапного ветра, подходит ближе. Комаэда останавливается всего в метре от Хинаты, по прежнему давя из себя улыбку. — Что-то случилось? — наконец молвит он, не сводя серо-зеленых глаз с глаз Хаджиме.       Тот сглатывает и, заглушив внутренний вздох, садится на самый песок, уже не заботясь ни об одежде, ни о чем. — Ты же не против моей компании?       Нагито молчит. Молчит недолго, но эта хрупкая тишина, нарушаемая лишь плеском накатывающих волн, Хинате кажется дольше самой вечности. — Конечно нет! — дождавшись положительного ответа, Хаджиме молча кивает на место рядом с собой, и Комаэда послушно устраивается рядом, — Неужели тебе действительно хочется провести время с таким отбросом, как я?       Хината только пришёл, а уже готов зарыть голову в песок от снова начавшихся бредней Нагито. Он молчит на это, потому что давно понял, что переубеждать и спорить с ним – самая тщетная идея на свете. — Ах, я понял, извини, буду молчать.       В любое другое время Хаджиме бы не промолчал на такие слова и позволил себе сдерзить, но теперь он слишком устал, чтобы спорить о чём-то таком незначительном. Ему просто хочется посидеть с кем-то и забыть обо всем, что он видел на этом острове. Но разве такое забудешь?..       Нагито действительно замолкает. Взгляд его снова упирается на горизонт. На небе появляются первые звезды. Такие далекие, но такие близкие, Хината абсолютно уверен, что они вызывают у Комаэды надежду, потому что он сам чувствует это. Звезды светят, может, даже не для себя и не просто для того, чтобы их видели. Светят и, сами того не понимая, освещают чей-то путь. Такое упорство, какому Хаджиме бы с радостью поучился. Светят столько лет, и не гаснут, не сдаются. Может, всем стоит чему-то поучиться у таких простых и неприметных вещей? Глядя на что-то такое спокойное и упорное, как звезды, Хинате становится лучше. Но прямо сейчас рядом с ним есть кое-что куда интереснее обычных звезд, на которые он сможет (или уже скоро не сможет) посмотреть в любое время. Хаджиме скашивает глаза, чтобы незаметно посмотреть на Нагито. Ветер треплет его и без того не уложенные волосы, но, кажется, ему на это наплевать. Сейчас, при ярком свете догорающего заката, он выглядит словно сошедшая с небес звезда. Самая-самая яркая. Хаджиме не видит глаз Комаэды, но безусловно знает, как ярко в них светятся отражающиеся лучи последнего солнца. — Слушай, может, мы... — Хината нервно замолкает, стыдясь абсолютно внезапно подступившего смущения. Он никогда не приглашал кого-то сделать что-то такое, а если и приглашал, то его всегда отшивали. Но это же Нагито, он не станет... так поступать... верно? — Я подумал, может... мы... могли бы...       Слова путаются в несвязные словосочетания, и предложения выходят корявыми, а Комаэда смотрит на него с таким вниманием, что слова желают опозорить Хаджиме еще сильнее. Нагито словно не замечает замешательства друга, он ловит каждый звук из его уст, и самая теплая в мире улыбка на лице становится еще шире. Улыбка, что была так непривычна, но так приятна Хинате, что он сам невольно поднимает уголки губ, расплываясь в глупой полуулыбке. — Что ты хочешь мне предложить? — Эм... Ну... Давай прогуляемся по берегу и помочим ноги, как недавно... ты делал? — с каждой секундой идея кажется Хаджиме все ужаснее и ужаснее, однако как только он договаривает, Нагито хватает его за руку и тянет вверх, сверкая самыми счастливыми глазами на свете. Неужели... он так сильно рад? — Я согласен! Идем скорее, пока ты не передумал!       Хината, поддавшись резкому толчку, вскакивает на ноги, не успев ничего понять, кроме того, что у Комаэды невероятно теплые и приятные руки... Впрочем, он быстро выкидывает такую абсурдную мысль из головы, ибо уже очень скоро он сам не замечает, как обувь слетает с ног, и он резко погружает ступни в прохладную воду вслед за Нагито. Тот тянет его все дальше, подбадривая каким-то словами, в то время как Хаджиме морщится от холода, но, покорно смолчав, следует за другом. Слепящие искры светят в глаза, когда он поднимает взгляд к небу. Безмолвные воды играют с оранжевыми отсветами. Будто успокоенные присутствием двух друзей, волны ласково лижут ноги, и прозрачная тихая вода уже не кажется такой гадкой и холодной. Хината улыбается, сам не понимая, отчего вдруг так легко и внезапно. Он смотрит на Нагито, который тоже расплывается в улыбке, а затем неожиданно в первую очередь для себя пускает в сторону Комаэды целый град светящихся капель. От неожиданности тот распахивает глаза, застывая с таким забавным выражением лица и рассматривая свою намокшую футболку. Улыбка пропадает с лица Хаджиме, когда он осознает, какую по-детски не смешную глупость только что сотворил, однако в тот же краткий миг в него прилетает снаряд прохладных брызг, при чем гораздо в большей мере, чем он запустил пару секунд назад. Со стороны Нагито слышится хриплый смех, и он снова брызгает Хинату горстями воды, пока тот тщетно пытается увернуться или сбежать, что, к слову, у него выходит плохо из-за препятствующих быстрым движениям волн. Хаджиме напрочь забывает о каких-то тревогах, пока за спиной слышится плеск мчащегося за ним Комаэды и его греющий душу и сердце смех. Он сам начинает смеяться, словно ребенок, порой оборачиваясь, чтобы пульнуть во «врага» очередной водный снаряд.       Они бегают и смеются, будто на острове не происходило никаких смертей и не могло произойти завтра с одним из них. Они просто забылись, наслаждаясь редкими минутами настоящего счастья и надежды. Все было именно так, пока под ноги Хаджиме не попадает огромный камень и он не спотыкается. — Вот че-е-ерт! — таковы были последние слова Хинаты, прежде чем уши Нагито не застлал оглушительный всплеск упавшего.       Хаджиме с головой накрыло водой, и на какое-то время Комаэда забыл, на какой жалкой глубине они находятся, и сердце его ушло в пятки, пока он спешно пытался добраться до места происшествия. Однако как только он добрался до Хинаты, тот уже вынырнул, кашляя водой. Нагито не медля протянул ему руку и помог подняться, пока Хаджиме все еще сплевывал соленую воду. Комаэда, не растерявшись, все еще не отпускал из правой руки мокрую и холодную кисть Хинаты, но другой рукой он стал постукивать его по спине, помогая откашляться. — Ах, Хаджиме, пожалуйста, извини такой мусор, как я... — с каплей некоторого испуга пробормотал Нагито, когда Хаджиме наконец стало лучше и он принялся восстанавливать дыхание. — Я... правда не думал, что все так выйдет. Ты в порядке?       Тот молчал, заставляя друга волноваться все больше и больше, а затем вдруг совершенно неожиданно рассмеялся, стряхивая воду с промокшей до последнего волоса прически. Комаэда все еще сжимал в руке ладонь Хинаты, не зная, как реагировать на внезапный прилив веселья. Наверное, он впервые видел со стороны, как выглядит он сам, когда истерически хохочет в совершенно не смешных ситуациях. — Все прекрасно, не делай такое лицо, — Хаджиме с улыбкой до ушей смотрит в глаза Нагито, и тот неловко приподнимает уголки губ в ответ. — Ты уверен? — Да, только... — его вдруг передернуло, — только холодно жуть как... — Тогда идем обратно? — и, не выслушав ответ, Комаэда потянул Хинату в сторону берега.       Солнце уже потонуло за горизонтом; вода и земля стали потихоньку остывать, а теплые лучи солнца сменил освежающий (но не в случае Хаджиме) ветер. Промокшего насквозь и до последней нитки Хинату, стоило ему лишь выйти на берег, затрясло сильнее. Он плотно сжал челюсти, ибо зубы тот час застучали бы мелодии холода. — М-м... ты можешь одолжить мою кофту, и, если позволишь, я... мог бы проводить тебя. — Нагито выводит друга на берег, попутно поднимая и отряхивая от земли свою одежду, затем протягивая ее Хаджиме.       Тот посмотрел на заветный источник тепла всего на несколько секунд, а после, помедлив еще немного, принял кофту и накинул на плечи, вжав голову. — Н-нет... давай мы... — он поднимает взор на Комаэду, который, как снова подмечает Хаджиме, на удивление ведет себя так адекватно, как никогда. — Ну... мы могли бы посидеть здесь еще немного, если ты не против.       Тот удивляется так, словно он сказал только что нечто невообразимое. — Не стоит жертвовать здоровьем ради такого ничтожества, как я, Хаджиме.       Хината злобно сдвигает брови, забирая свою мысленную похвалу назад. Впервые, кажется, он решается посвятить кому-то время в таком ужасном положении, а Нагито разводит здесь спектакли... — Если тебе больше нечем возразить, то идем, — все еще хмурясь как туча, Хаджиме направляется в сторону ближайшей пальмы, удобно устраиваясь подле ее корней и опрокинувшись спиной на толстый ствол.       Нагито молча следует за ним, усаживаясь рядом, но гораздо ближе, чем они сидели до этого, что заставляет Хинату занервничать.       По мере того, как стремительно темнело вечернее небо, становилось все холоднее, а Хаджиме сох мучительно долго. К тому же, он крайне не хотел покидать такую приятную компанию в виде Нагито. Удивляясь своим чувствам и мыслям все больше, он тряхнул головой, разбрызгивая капли воды и затем положив подбородок на руки, что покоились на поднятых на уровень груди коленях. Притихший Комаэда просто сидел рядом, иногда слегка касаясь своим плечом плеча Хинаты. Тому прикосновение доставляло странные и очень уж непривычные мурашки, а внутри закралось какое-то необычное, но невероятно приятное чувство. В голову снова полезла уже знакомая навязчивая мысль... Хаджиме так давно хотелось обнять Нагито. Хотелось, очень сильно хотелось, но объяснить он это не мог (или не хотел). В любом случае, если бы он дал имя этому чувству, это значило бы его укрепление, и оно бы уже пустило корни в его сердце. Но... разве сейчас оно не прорастает все глубже и глубже?.. Хината снова глубже укутывается в зеленую кофту друга, когда налетает очередной порыв, пусть и легкого, но довольно прохладного для мокрого человека ветерка. — Ты... мерзнешь, Хаджиме, — тихо шепчет Комаэда, и этот шепот чудится таким... ласковым в такой момент, который кажется интимнее любой близости, пусть даже Нагито и не вложил в свои слова и толики нежности, что была бы больше, чем по отношению к простому другу.       Хаджиме едва не покраснел, пока подобные мысли свободно разгуливали по его голове, усмехаясь и властвуя над своим хозяином. — Нет... н-нет, я вовсе не мерзну, — он пытается сказать это как можно тверже, но получается не особо убедительно, и Хината сам понимает это. Да и кому он врет? Ему действительно стало холодно. Но разве он мог просто взять и уйти, когда Нагито не одолевают пугающие до мурашек по коже приступы непонятного сумасшествия? Разве может бросить его, когда есть возможность стать немного ближе и... укрепить дружбу?       По тому разочарованному взгляду, с каким смотрит на него сейчас Комаэда, Хаджиме понял, что тот разглядел очевидную ложь. — Ты врешь мне, Хаджиме. — Ладно... — он глухо выдыхает, снова позволяя своему телу пропустить мелкую дрожь по замерзшим конечностям. — Я просто... просто хочу провести это время... с... с тобой.       С каждым сказанным словом нелепость этого желания становилась все больше и больше, но Хината не мог запретить себе чего-то хотеть, а сейчас он хотел именно этого. Однако и с каждой секундой странное тепло внутри распространялось с неимоверно быстрой скоростью. Что это? Смущение и... Желания заканчивать это страшное предложение не было никакого, но не принять очевидного Хаджиме не мог. Он поднимает взгляд на Нагито, но чувства в его глазах кажутся такими смешанными, но такими явными, что Хината не может выделить что-то конкретное. Но так хочется... понять, чувствует ли он то же самое?.. — Мне... это очень ценно, — Хаджиме с трудом разбирает шепот, который, по всему видимому, Комаэда не желал озвучивать. А может и желал. Нагито смотрел в глаза Хинаты так пристально и резко, но с тем же и с бесконечным трепетом и лаской. Однако было ли это так, или все являлось лишь мучительно приятным мороком самого Хаджиме?       Все мысли и опасения развеиваются, когда он приходит в себя. А приходит в себя Хината уже тогда, когда чувствует на своих губах мягкие губы Комаэды. Нежное прикосновение, такое невинное и очаровательное, что Хаджиме хочется остановить время и чувствовать это вечно. Мысли взрываются на тысячи мельчайших осколков, когда он чувствует, что теряет контроль. Глаза сами закрываются, пока Хината пытается углубить поцелуй. Если сказать честно, целоваться он не умел совсем, но по томным мычаниям Нагито можно было с уверенностью сказать, что он наслаждался процессом. Хаджиме чувствует, как земля уходит из-под ног, оставляя во всей невесомости только его и невозможно прекрасного Нагито, который сейчас касается его так, словно они проживают в этом безумном мире последний день. Хинате больше незнаком холод, ему становится так жарко, что даже хорошо. И, возможно, если бы этот поцелуй не продлился несколькими секундами дольше, он бы умер на месте. Однако утекающие запасы кислорода дали о себе знать, и Комаэда отстранился, жадно глотая влажными губами воздух. —Ах... я... черт, прости! — Нагито начинает говорить так резко, что пару мгновений Хаджиме не пребывает в состоянии разобрать и понять его слова. — Я... я правда не хотел! — Не хотел? — Хината опешил, будучи еще считанные секунды назад уверенным, что поцелуй, как и ему самому, приносил Нагито невероятное удовольствие.       Комаэда прикусил губу, не зная, какие слова ему следует сказать; какие слова он должен сказать. — Тогда... мне следует положиться на свой талант и надеяться... что ты тоже этого хотел, — Нагито смотрит так откровенно и просто, словно только что не лишил Хаджиме первого поцелуя. — Ох, конечно, я не имею права надеяться на такое от тебя... но... в глубине души...       Хината набирает в грудь побольше воздуха, признаваясь в первую очередь далеко не Комаэде, себе. — Да, я хотел, — выпалил он на одном дыхании, чувствуя, как кровь приливает к самому лицу. — А? — Нагито смотрит на него, будто бы он и не ожидал чего подобного, в чем Хаджиме абсолютно не уверен. А... может, все-таки не ожидал?.. — Ты... ты это сейчас серьёзно?       Хината чувствует, как внутри закипает раздражение, но ему очень старательно препятствует что-то горячее и приятное. Это лишь самовнушение, или так на самом деле ощущаются бабочки в животе? — Гх... просто замолчи, — он отворачивается, пытаясь преодолеть неведомое ранее смущение, однако уже через пару секунд Хаджиме чувствует, как трепетные теплые руки обхватывают его, заключая в согревающие объятия. — Хорошо-хорошо, я молчу, но... — Хината фыркает, но от рук Нагито не отказывается, позволяя ему продолжить нежную пытку. — Ты же позволишь согреть тебя? А?       Хаджиме молчит – а к чему вообще слова, если все понятно и без них? Он больше не чувствует неправильности и непонимания своих чувств, он вдруг осознает, что все это время он был не полноценным, лишь частью, а вторую часть себя он нашел в этом больном во всех смыслах Нагито. Хината готов был биться об заклад, что тот ощущал то же самое. Друг без друга они были... не собой. И только сейчас, только попав в эту безумную ситуацию с убийственной игрой, судьбой им выпало встретиться и найти друг друга, найти вторую часть себя, стать собой целым. Хаджиме больше не боялся Нагито. Разве мог он теперь бояться того, кто так ласково прижимал его к себе, отдав ему все, что у него было, чтобы согреть? Разве мог он теперь избегать и презирать того, кто так трепетно укрывал его от неистовых укусов злого ветра, заслонив своим телом? Хината чувствует такую несносную ноющую боль, что она, возможно, даже способна покрыть все его счастье. Почему он не заметил ничего раньше? Если не в Комаэде, то хотя бы в себе? Однако в любом случае все отныне не имело больше значения, если осталось неизменным прошлым и мутным воспоминанием о совершенном недочете, ошибке. Да и разве стоило теперь зацикливаться на этом, если рядом с Нагито больше не больно?       Хаджиме в противовес прошлому себе прижимается к Комаэде так крепко, как не прижимался ни к кому ранее. Он неуверенно обхватывает его плечи дрожащими ни то от холода, ни то от переизбытка чувств руками. — Хаджиме, я... — Я знаю, Нагито...       И нужно ли что-то говорить, когда все и так предельно ясно? Разве были бы они частью друг друга, если не понимали бы молча и утешали без слов? Знали, что хочет сказать другой лишь по взгляду, по мучительно медленному движению руки и легким прикосновениям губ? Хаджиме чувствует, что ему ничто не страшно и он никогда не сдастся, пока Нагито так близко и тепло держит его у своей груди, и пока Хината чувствует биение родного его сердцу сердца. И он думает, что все же должен сказать... А разве можно промолчать? — Нагито?       И тот усмехается ему в ухо, опаляя горячим дыханием и прижимая теснее и ближе... — Я знаю, Хаджиме.