Горькое лекарство

      Дом убран алым и золотым, как в дни торжеств и свадеб. Небеса тоже расцветают алыми и золотыми цветами фейерверков, так похожими на одеяние самого Вэнь Кэсина. Он оставляет пирующих, понимающе переглядывается с тётушкой Ло и идёт туда, где его давно ждут.       В груди тесно от предвкушения и торжества.       Под ногами стелется туман, отчего-то пахнущий смесью ладана и сандала. Вэнь Кэсин замирает перед резными темными дверями. От нетерпения пересыхает горло и подрагивают руки, от желания темнеет в глазах. Сколько же он ждал этого дня, сколько сделал, чтобы добиться желаемого, так отчего теперь застыл в нерешительности?       Со стуком двери разъезжаются перед ним. Вэнь Кэсин входит в спальню и сразу находит глазами фигуру в таком же алом одеянии. Человек сидит на постели, лицо его укрывает густая, похожая на свежую кровь вуаль. Спину он держит поразительно ровно и прямо, но дышит... Дыхание выдает его беспокойство с головой. Вэнь Кэсин садится на постели, тянется к вуали — и не успевает отдернуть руку, когда её перехватывают.       — Не снимай. Не сегодня.       Что за блажь? Вэнь Кэсин хочет подразнить, посмеяться над чужой скромностью, но замечает, как зарделись нижняя половина чужого лица и чуть оттопыренное ухо.       В свете ночников это особенно красиво и примиряет с мыслью, что ему досталась нежная орхидея.       — Но поцеловать я могу?       — Можешь.       Вэнь Кэсин не заставляет просить себя дважды и приникает к нежным и тонким, похожим на лепестки цветка губам. Он старается сдерживаться и не давать воли рукам. Это он закалён в боях и всё знает, а другая сторона... Другая сторона отвечает собрано и сдержанно, точно сдаёт императорский экзамен и не может решить, нравится ей происходящее или нет. Впору вспомнить весёлых цветочных королев с ловкими и умелыми руками, о добродетель которых не приходилось морозиться, но на куртизанках, какого бы пола они ни были, никто не женится.       Вэнь Кэсин отстраняется глотнуть воздуха.       На третьем вздохе мир перестает дрожать. Вэнь Кэсин замечает выбившуюся за ухом прядь, влажно блестящие губы, порозовевшую от смущения шею, сорванное дыхание... Вэнь Кэсин приподнимает острый и узкий подбородок, наклоняется ниже и просит, голосом обещая все удовольствия этого мира:       — Поцелуй меня.       Первое прикосновение получается лёгким и целомудренным и напоминает трепет крыльев стрекозы. Это хорошо, но слишком мало. Вэнь Кэсин приоткрывает рот, а затем стонет от уверенных движений чужих губ и языка. В ушах шумит, перед глазами всё плывет и дрожит, кожа, кажется, вот-вот вспыхнет. Вэнь Кэсин так увлечен, что не замечает, как под спиной оказывается перина. Он со смехом перехватывает чужие и такие красивые руки (не то что его ручищи), когда с него пытаются снять жёсткий вышитый пояс.       — Ну и прыть. А казался таким неприступным!       Человек напротив него опускает голову и отвечает насмешливо:       — Я говорил, что у меня мало опыта. Но не говорил, что я монах.       Сквозь алую свадебную вуаль на Вэнь Кэсина с любовью смотрят такие знакомые тёмные глаза. Вэнь Кэсин со смехом тянет их обладателя на себя:       — Вот как? Бритые братья распутны и не прочь объездить здорового жеребца. Получается, ты повторил одну и ту же мысль дважды. Зануда.       — От зануды слышу.       Они затевают шуточную возню среди подушек и вышитых селезнями покрывал. Вэнь Кэсин выше, тяжелее и сильнее, он почти побеждает ловкого и скользкого как угорь соперника, делает злодейское лицо, говорит страшным голосом:       — Ты проиграл. Плати.       ... И с визгом, не положенным молодому господину и мужу, падает на спину. Ему приходится отбиваться от щекотки, которой он, между прочим, с детства боится.       — Так нечестно!       — Сам напросился.       Вэнь Кэсин всё же выворачивается, вжимает наглеца в перину и говорит требовательно:       — Дай мне тебя раздеть.       О чудо, ему позволяют распахнуть верхние, а затем и нижние одеяния без единого возражения. Вэнь Кэсин ведёт от длинной шеи вниз, к груди и животу, и не может сдержать восхищённого вздоха.       Если он высок и мускулист, то его спутник сухощав и поджар, как лучшие ферганские жеребцы. Ни цуня жира, одни сухожилия и мышцы, и телосложение человека, не понаслышке знакомого не только с мечом, боевыми искусствами, но и с плаванием и верховой ездой. Вэнь Кэсин вновь целует его, а затем начинает спускаться ниже от подбородка по белой шее. Зубами и языком он касается того места, которое на ладонь ниже уха, и чуть не теряет самообладание, когда слышит сорванный стон-всхлип. Он прикусывает сильнее, так, что завтра на светлой коже точно проступит синяк, и поражается чужой отзывчивости и чувствительности в этом месте. Следующий стон громче и слаще предыдущего, от него желание разгорается нестерпимо, хотя они только начали.       Алая вуаль сбивается, до невозможности хочется её сорвать, но руки Вэнь Кэсина перехватывают.       — Я же просил! Ты что, собираешься меня сожрать?       Вэнь Кэсин приподнимается на локтях и с удовольствием смотрит на лиловые следы. Нет, такое точно на комаров не спишешь.       — Разумеется. И обглодать до косточек.       Он живо сбрасывает с себя свадебные одежды. Сразу же становится легче дышать, кожу холодит ночной ветер. Это помогает унять вожделение и взять себя в руки, хотя, кажется, член вот-вот пробьёт потолок. Будь Вэнь Кэсин жадным до удовольствий, прежним себялюбивым мальчишкой, он бы поставил человека под ним на четвереньки и хорошенько отодрал, не обращая внимания на сопротивление. Взрослый он знает, что в постели главное — взаимность. А ещё он знает, что умение разжечь чужую страсть — половина удовольствия. За это Вэнь Кэсин и принимается, тем более, что таких красивых мужчин у него не было.       Таких красивых — и таких холодных, как вершины гор, целомудренных, как лёд и нефрит. Он сам горит от страсти, чуть ли не сходит с ума, а другая сторона... Другая сторона и отвечает ему, и ловит каждое движение, и подставляется под ласки, и стонет, когда Вэнь Кэсин языком и зубами дразнит соски, и прикусывает под мышками, но это отзывчивость не любовника, которого ублажают, а воина, выполняющего тяжёлое задание. Для Вэнь Кэсина это оскорбительно, он привык, что на него вешаются, что ему с радостью, забыв себя, отдаются, а здесь же... Здесь же ему сдают крепость.       — Тебе неприятно?       Он пробует отстраниться. Ему не дают, сграбастывают в объятия, жадно, до треснувших губ и привкуса крови на языке, целуют. И, конечно, не забывают поправить сбившуюся вуаль.       — Кто сказал?       Вэнь Кэсин с силой проводит по перевитому мышцами предплечью.       — Твоё тело. Не надо себя заставлять, если не хочешь.       — Кто сказал, что не хочу?       Ладонь Вэнь Кэсина кладут поверх исподнего. В силе чужого желания сомневаться не приходится.       — Ты будто в скорлупе или в раковине, как рак-отшельник. Ты и со мной, и не со мной. Я не насильник, если ты не хочешь, то ничего и не будет. Я хоть немного тебе нравлюсь?       Хотя тетушка его убьёт, если узнает, что они разводятся. А после скажет, что так и было.       Эй, а вздыхать так тяжело зачем?       — Это... Не твоя вина. Просто...       Даже сквозь вуаль виден румянец смущения и несчастное выражение лица.       — Слишком сильно?       — Нет! То есть да, то есть...       Догадка сверкает перед Вэнь Кэсином шаровой молнией. Он смеётся.       — Вот как? Дай угадаю, твой бывший любовник был так плох, неласков, изменял тебе направо и налево, а ещё дурно с тобой обращался? Тогда позволь тебя утешить?       Возмущение тонет в головокружительном поцелуе. Вэнь Кэсин рьяно принимается за утешение, губами, руками и языком доказывая, что он лучше, лучше гнусной и нечестивой собаки! Нечестивой и безнадежно, на радость Вэнь Кэсину, тупой. Судя по всему, прежний любовник его любезного был совершеннейшим бревном и невеждой в постели. Вот и замечательно, пусть подвинется, а потом кусает локти. Вэнь Кэсин никому не отдаёт своё. И никого не приглашает третьим.       Поцелуями он спускается по твёрдому животу, стаскивает с мускулистых бедер исподнее, и преодолев слабое сопротивление, принимается за самую сладкую и упоительную игру на флейте в своей жизни.       Сегодняшний инструмент на редкость изящен и во всем под стать владельцу, который, забыв смущение и стыд, громко стонет и выгибается на постели. Какой он отзывчивый и до чего приятно его, такого жаждущего и разнеженного, ласкать, и это Вэнь Кэсин не показал ему и половину своего мастерства.       — Поща-а-ди!       Вэнь Кэсин выпускает твердую плоть изо рта. Глаза, даже сквозь вуаль видно, шалые и черные.       — Разве ты этого хочешь?       И принимается трудиться с утроенной силой, облизывая и посасывая головку, как дракона на палочке. Чужое удовольствие сладко, а тот, кого Вэнь Кэсин так самозабвенно ласкает, забывает всякое смущение и позволяет делать с собой всё, так он покорен и беззащитен перед даримым наслаждением, так выгибает в истоме обольстительную шею, и плевать, что челюсть начинает затекать и неметь.       Больше всего Вэнь Кэсину хочется войти в него, овладеть сильным, точно высеченным из лучшего нефрита телом, довести до изнеможения, но рано.       Для долгих наслаждений время ещё придёт, а пока Вэнь Кэсин поднимается поцелуями к чуть оттопыренному уху, втягивает в рот нежную мочку, переплетает чужие пальцы со своими и вдвоём начинает подводить их обоих к краю.       По позвоночнику точно ударяет огненный бич, мир перед глазами рассыпается на тысячу ослепительных осколков. Отдышавшись, Вэнь Кэсин приподнимает алую вуаль и с удивлением узнает в том, с кем делил постель, почти забытого человека. Он знает эти темные глаза, сейчас заволоченные мечтательной дымкой, эти строгие, горящие от его поцелуев губы, этот по-птичьи острый нос.       — Цзышу, — шепчет он довольно, — Чжоу Цзышу.       — Ты ждал кого-то дру...       Вэнь Кэсин затыкает его поцелуем и закидывает бесконечно длинные ноги себе на плечи.       — Будь хорошим мальчиком.       Что такое один раз для него?       Ночь ещё молода, а утихшее было желание вспыхивает вновь.       ... И разбивается о холод, ночную тьму, мерзейший вкус лекарства и строгий взгляд знакомых тёмных глаз.       Сознание и память о том, что было в склепе семьи Чжао, возвращаются постепенно. На следующий день Вэнь Кэсин даже прилично отбалтывается крысой, но потом не выдерживает — вываливает на Чжоу Сюя историю о том, как лежал средь алых простыней с любовником.       Шея Чжоу Цзышу предательски краснеет. Как и уши, а уж как каменеют скулы и горят гневом прекрасные глаза!       В этот миг Вэнь Кэсин решает, что этот человек будет его.       Надо же проверить, так ли нежна эта орхидея наяву, и заесть мерзейшее лекарство.